Потаённый сверчок беспокойно стрекотал в уме — против воли поддавшись не объяснимому сомнительному чувству Биберт поворотился и украдкой глянул на отцовского телохранителя. Коварный Гектор Варда, аки мотылька подловил беспечного мальчишку: точно проклятый колдовской обелиск со дна мрачной пучины поднял он страшный свой взор из-под гористых дуг, покрытых лесистыми бровищами и, разверзнув пещеру уст, вымученно улыбнулся, оголяя тесные ряды крепких, цвета слоновой кости зубов. Мальчик дрогнул; обретая плоть, страх пронесся вдоль позвоночного столба хладным колючим вихрем. В сумеречной тени дорожного перелеска привиделось ему, что зубы эти остры, точно иглы Швеи Вдовицы, её же под стать зубам. Он отвернулся, тело качнуло, к голове прихлынула отвратительная дурнота. В памяти воскрес недавно услышанным среди слуг разговор. «Они, точно вырубленные из жемчуга, крепкие и белые. И как ему только удаётся иметь их такими белыми?» — возмущалась молодица-прачка. «Говорю тебе, нечистое это дело. Не иначе как сам Отверженный дал их ему в обмен на бессмертную душу», — отвечала старая стряпуха. «Но какой же, скажи мне, дурак обменяет бессмертную душу на три десятка белых косточек?», — искренне недоумевала молодица. «Дурак и обменяет, на то он и дурак, чтобы худо от добра не отличать», — доходчиво разъясняла дотошная старуха.
Биберт недолюбливал и побаивался этого странного и вместе страшного человека, затянутого в кожу, закованного в сталь, больше походившего на людоеда из старинной сказки, что читывала нянюшка. Варда хоть и не был чужаком, всё же слыл фигурой таинственной, малообщительной, не понятной, а по тому опасной. О нём сказывали разное, но всё одинаково мрачное, а порой и дикое. Говаривали, к примеру, что он ел мясо сырым, что покупал на живодёрне свежую кровь и жадно пил её, меряя пивной чаркой; что после загадочной смерти супруги и дочерей, сторонился женщин, в особенности пригожих и доступных; что редко посещал Церковь Божью и оставался в отношении её крайне скуп.
Бывало несли откровенную блажь и несусветицу: что за церковной оградой и на нечистых погостах любил он бродить среди могил и в те дни, в какие никто не решался там бывать; что якобы, тайком ворошил старые могилки и выкапывал прах человеческий, крал черепа для каких-то неведомых нужд своих; что оборачивался чёрным петухом и за место ступней в сапогах скрывал козлиные копыта; что кликал чёрта и беду… Многое валилось из уст неугомонных, жадных до слухов горожан, точно из срамного места в отхожую яму. Но даже если бы сотая часть услышанного на поверку оказалась правдой, то и тогда Биберт предпочёл бы не знаться с этим таинственным и тёмным человеком.
А недавно соседские мальчишки, разболтали Биберту, как Варда единым ударом кулака подломил коня, в базарной толчее ступившего копытом ему на сапог, а после сунул головой в отхожую бочку нерасторопного седока, на поверку оказавшимся патрицианским сынком, «и ему ничегошеньки за это не было…».
В общем, болтали многое и разное: тёмная дворня и добрые горожане никогда не скупились на звонкие словеса, равно обличающие как причуды, так и чужой порок, пусть и сказочный; но по какой-то неведомой причине Хоруда Торн, как никто иной знавший цену людскому таланту, и никогда не бросавший монеты на ветер, будучи навыком прижимист и даже скуп, завидно звонко платил телохранителю, продолжая всецело доверять ему то, что в глазах всякого разумного человека не имело и не могло иметь цены — жизнь свою и жизнь своего сына, а значит разом всё сокровенное.
— Господин? — раздался тихий голосок позади. А в голосе том тихая грусть.
— А, вот и ты, маленький стервец, — обернулся Хоруда.
На толстое лицо его неуклюже вползала вымученная строгость, радушным чертам его непривычная и неудобная.
— Где это тебя леший на горбу катал?
— Возле Гарси, господин, — кротко ответствовал мальчик.
Но что-то было в этой кротости от иного чувства, она полнилась потаённым достоинством и, быть может, даже величием.
Он мокро кашлянул в смуглую ладошку, утёр голым пальчиком хлюпающий нос. Он сидел в обшарпанном седле, верхом на облезлом хромоногом пони с путанной гривой и самого жалкого вида. Такую животину ещё нужно было постараться раздобыть; но то было мальчонке в назидание за проступок от великодушных господских щедрот.