На худощавой низкой фигурке его, перетянутое тканевым ремешком, болталось непритязательное суконное платье, поеденное молью, погрызенное мышью, а поверх небрежно накинут короткий дорожный плащик с капюшоном. Чуть пониже плеча красовался прекрасный белоснежный бутон, скрывавший под собой прореху.
Росточком он был не велик, станом тонок, точно тростина, смугл кожей, волосом подобно ворону чёрен и курчав, аки барашек. В доме, среди слуг его ласково прозвали чёрным агнцем – именем обоюдоострым и не во всём удачным, ибо так братья-сектанты Церкви Чёрного Руна кликали жертву Нечистому и Его самого.
На прелестном детском личике, средь правильных, приглядных черт, под опахалами густых смоляных ресниц рдели невероятные, невозможные глаза – большие, карие, полные ума и тихой, неизъяснимой грусти, – «глаза, от взгляда которых, и самому порой хотелось пустить слезу».
В кругу семьи, в моменты особенного радушия, глядя на слугу, Хоруда порой хвастливо говаривал: «Если заморскую красавицу сочетать браком с мудрецом, то и тогда первенец их не сможет похвастаться такими чудесными очами, какими смотрит на меня этот курчавый чертёнок».
— Что это ещё? — спросил Хоруда, заприметив белоснежный бутон, хитро притороченный к плащику.
— Цветок, господин.
— Я вижу, что ни козий окатыш. Я спрашиваю иначе, что это?
— Я посчитал, господин, — теребя надоедливый заусенец, говорил мальчик, — что вашему слуге невозможно иметь на самой груди обычную дыру. И я решился исправить, покуда не доберусь до нитки с иголкой.
— Хитро, — улыбнулся Гвидон.
— Какое чудо, ловко, однако ж, выкрутился. Засчитано, — прихлопнул в ладошки Хоруда. — На вот, — он протянул перепачканный плат, — да только не утеряй, растяпа. Прошлый раз Сфара трёх недосчитались. А сколько стоит сия гардеробная мелочь ведомо ли тебе? Я просвещу: в десятинном наборе почитай подороже твоей чумазой душонки выйдет. — Он тяжко вздохнул, смахивая скопившуюся на дранных бровях влагу. — Хоть и пригож, да не дешев ты мне. Ну, чего угли свои распалил на меня, свежий плат подай — не видишь, из носу льёт ручьём. Ну же, расторопнее, — с привычной беспардонностью распоряжался Хоруда.
Ему нравилось подтрунивать над юным рабом. В сей беспечной забаве он не находил ничего дурного и предосудительного, против того, себя он считал первым благодетелем, «ведь неизвестно, что могло статься с таким красивым и юным созданием, попади он в злые руки».
Стараясь не выдать отвращения, мальчик, взяв склизкий платок за краешек, сунул его в седельную сумку и, разворошив свежую стопку, подал господину пристойную замену.
— Так какого чёрта ты делал возле Гарси, скажи на милость? — осведомился Хоруда, со свистом прочищая затёкшие ноздри.
— Мне велели быть рядом с Гарси и следить, — мальчик осёкся, завидя, что господин его поднёс палец к губам и весь сморщился, как гриб. — Следить за «кабаньей подводой», — шёпотом докончил Руфус.
— Какой дурак тебе это велел?
Хоруда развернул плат на ладошке и, ковыряя там ноготком мизинчика, принялся что-то увлечённо там разглядывать, как будто бы что искал.
— Вы, господин, — не смело признался мальчик.
— Я-то господин, мне то известно, — высокомерно сказал Хоруда, убирая платок за пазуху.
Глядя на Руфуса, он всегда ощущал какое-то необыкновенное сердечное облегчение, утешение.
Он прочистил горло, попытался нагнать хмурости, насупился как индюк, чтобы выглядеть серьёзнее и строже, может быть, даже злее, но морщины с трудом держались на его толстом лице и стекали, точно дождевые капли. Слишком кругло было его лицо, к тому же сколь бы он не грозился, слуга нравился ему, радовал глаз дивной своей красотой, восхищал смышлёностью ума и многими талантами.
«Мыслимо ли, — бывало говаривал Хоруда, хвастая пред гостями, — чтобы раб неключимый складывал и отнимал во уме трёхзначные цифири, играл на арфе и лютне, пел соловьём, читал поэтическое, аки заправский бард, а кроме того, владыке своему мат в пять ходов выставлял, аки великий гроссмейстер Семи Королевств. И всё это чудо — не поверите! — за семь с полтиной». «Не может быть, не может…», — сомневались случайные и нарочные ротозеи толстосумы. «Один у раба изъян, — признавался затем Хоруда, лукаво поглядывая на удивлённые лица, – уж больно на всякую ложь горазд. Соврать ему, что на обожжённый палец плюнуть. А ложь слуги господину – худшее из рабских зол: ложь раба – зачало козней».