— Чего молчишь, чертёнок? Аль опять затеваешь премерзкую враку? — пытливо высматривал Хоруда в бездонных карих очах.
— Вы, господин, и велели, — громче повторился Руфус.
— Аки понять тебя, стервец? — всколыхнулся в седле Хоруда. — Мало, что вдоль и поперёк изоврался, так ещё и повелителя живота своего дураком нарекать изволишь?
— Никак нет, господин, — потухшим голоском проговорил мальчик и виновато потупил взор.
— Знаю, знаю, — смягчился Хоруда, — по сему запамятовали. Но токмо одно, — мальчик поднял виноватый взор, а Хоруда, глядя ему в глаза, погрозил пальцем, — чтоб больше не смел брехать мне, аки пёс шелудивый. Уяснил? — Руфус качнул головой. — А иначе бит будешь, бит, аки собака, и на сей раз без дураков! А сейчас дуй к Гарси и делай, что велено. Да в оба гляди — голову сниму.
Чёртов сундук 1.8
— Тятенька, вы игнорировали мой вопрос относительно хлябца, — сказал Биберт, подмигивая Руфусу. Тот улыбнулся, мигнул в ответ и отстал. Биберт глянул исподтишка на Варду: на сей раз Гектор, ковыряя сбрую, не приметил его.
— Что тревожит тебя, солнце моё незакатное? Тятенька твой страшно забывчив нынче, ведь в голове у него чёртова кутерьма.
— Взаправду ли, тятенька, он проклят, аки прокляты бывают человеки, аль иначе?
Порой Биберта разнимала всякая несусветная блажь: почему мушка трёт лапками, отчего корова мычит, конь ржёт, а собака брешет, где на небе хранится град, прежде, чем упадёт на землю и прочее. Но мудрый отец и сам и в наказе учителям строго воспрещал игнорировать всякий вопрос сына, каким бы пустяковым он ни казался.
— Взаправду, взаправду, сынка. Иной хлябец – сущее проклятье для человеков. Проклятый человек – погибель себе одному и немногим ближним, — рассуждал Хоруда, — а вот проклятый дождище сулит гибель многим: хлебушко то родненький от него шибко страждет, гибнет от чересчурной сырости.
— Дозвольте, прервать вашу великомудрую беседу? — прозвучал строгий бархатистый голос, глубокий и приятный, голос истинного проповедника Божьего, которому трудно было не внять.
Хоруда обернулся: близ него, восседая на статном темно-гнедом жеребце, аки тишайшая лесная нимфа возник игумен Арвиталь, настоятель монастыря святого Бертольфа. «Явился, голубчик, не запылился», — подумал про себя купец, и лёгкая, ехидная улыбочка едва подёрнула его кривоватый рот. «Вылупился, омуль пучеглазый, прости Господи», — также мысленно ответствовал игумен, но лицо его, подобное посмертному слепку, осталось неколебимо.
— О, что вы, Ваше Высокопреподобие, — улыбнулся Хоруда, оголяя мелкие, глубоко убранные зубки, которые с завидным усердием надраивал с утра щеточкой с конским волосом, — может ли сие мирское суесловие, сия сугубая тленность служить преградой ваших богоугодных речений?! Чудно ваше явление, отец Арвиталь, ибо дивен Бог. Молю, благословите раба грешного. — И Хоруда, изобразив на лице блаженное смирение, не выпуская поводьев, сложил крестом руки на груди.
— В чём дивность божья мне отчасти ведомо, ибо Господь – Солнце Миру, — заговорил игумен, осенив собеседника святым знамением Господним, защищающим тело и душу от всяческих напастей и бед. — А в чём же чудность моего пред вами явления, позвольте узнать? Не вчера ли мы с вами делили трапезу?
— Отчего бы не позволить, дражайший отец: я о вас токмо мысль во уме держал, а вы вдруг возьми и откликнись через плечо. Дивно, однако ж.
— И что за мысль?
— Какая мысль?
— Та что вы о мне держали в своём уме, покуда я вас не окликнул.
— А эта… да… не имейте интереса знать – сущие пустяки, уверяю вас, — махнул рукой Хоруда.
Улыбка купца, как и весь его облик, игумену не нравился и даже был противен, но он предпочитал этого не показывать, напротив, как истинный борец нивы духовной борол своего ветхого человека, высокомерного и горделивого, мысленно приговаривая: «все мы не медовые соты, прости Господи и меня, никудышного раба твоего, ибо я не смог возлюбить ближнего, аки самого себя».