Настоятель святого Бертольфа, муж преклонных лет, несмотря на всеядность и отменный аппетит, телом был высок и худ, строгим же ликом походил на ветхозаветного праведника, на тяжкого постника и выглядел вельми умученным всяческим богоугодным воздержанием. Видно было, однако, что и хвори, как в силу подвига, так и возраста не оставляли духовного мужа, но нещадно грызли его.
Вытянутый, угловатый череп обтягивала морщинистая желтоватая кожа, бритые щёки запали к челюстям, над ними поднимались крутоватые скулы, большой крючковатый нос по-ястребиному заострился, уголки тёмно-бардового толстогубого рта уныло сползли ниц, исчезая в густой, клинышком, седоватой бородке; под строгими, потускневшими серо-голубыми очами набрякли водянистые синюшные мешки.
Два столь несхожие меж собой господина свели знакомство неподалёку от предместий Каберта, на тракте. В захолустной таверенке «Под щучьим хвостом» за пышной вечерей, помимо жареных гусей, перепелов и кабана на вертеле, умело выторгованного у местного бальи, они также вкусили ментальность друг друга, и не остались равнодушны, впрочем, пожалуй, несколько поспешив с выводами.
По началу общение у них не заладилось: уж больно сильно разнились эти двое как положением своим пред Небесным Владыкой, так и душевным устроением. Хоруда показался Арвиталю навязчивым пустословом, а его манера говорить много и громко – скоро пресыщала и утомляла неподготовленный слух. Но вот случайно выяснилось, что они имеют общего знакомого и даже двух, причём лиц весьма значительного веса в духовной сфере, и не только. Тогда-то разговор, неожиданно отыскав точки соприкосновения, наладился и заиграл иными красками. А поскольку игумен, будучи также не малым землевладельцем, вёл оживлённую хозяйственную и торговую деятельность, тем для бесед открылось предостаточно. В продолжении долгих и утомительных разговоров Арвиталю и без содействия сил небесных открылось, что торговец, «лукавая сия гидра», не столь глуп и прост, сколь хочет порой казаться; а торговцу не преминуло открыться, что игумен, «хитрая сия лисица», муж не богатой, но доброй фамилии, помимо духовной премудрости шибко голоден до всего мирского, «аки пёс до тёплой блевотины».
Не позже чем на следующий день над едва зачавшемся знакомством набрякли грозовые тучи: выяснилось, что сии почтенные мужи, вроде бы долженствующие преклонной зрелостью своей быть избавленными от многих пагубных страстей, питали одинаково сильную слабость к весьма обыденным порокам, сгубившим не мало молодых и горячих сердец, – хмельному змию и азартным игрищам, особенно к картам и «проклятым трекмерским костяшкам, будь они трижды не ладны».
Буря разразилась накануне: приняв решение заночевать на постоялом дворе, новоиспечённые знакомцы, обильно отужинав в компании друг друга и не многих избранных, на сон грядущий, за место обыденного молитвословия и чтения житий святых угодников, решили «прогнать партейку-другую в картишки». Как результат – разошлись глубоко за полночь, едва ли ни на рассвете, в полном изнеможении телес, душевном смятении и крайнем помрачении ума: купец в пух и прах разнёс игумена, осушив монастырскую казну на тридцать пять серебренных рун – потеря, конечно, не великая, но всё ж досадная, тем более что отнюдь не вписывавшаяся в карту дорожных расходов.
Болезненный с похмелья и недосыпа, уязвленный отсутствием заступничества Божьего в деле финансового благополучия, Игумен встретил утро необыкновенно мрачным и раздражительным. Сухо пожелав торговцу здравия, сославшись на вящее недомогание, он не произнёс ни слова за утренним столом и в продолжении пути держался поодаль.
Но вот минули тяжкие часы похмелья, утихла дрожь, отступила тошнота, отстала головная боль, как побитая собака волочившаяся за ним целое утро; и Его Высокопреподобие, на ходу перекусив пирогом с крольчатиной и несколько сим приободрившись, решил явить себя обновлённого порочному миру.
Но нечто всё же угнетало его: вчера в сердцах он имел неосторожность показать обиженный вид, то бишь уязвление злополучным проигрышем, да вдобавок сгоряча грубо выругал противника за его «бесово везение» словесами отнюдь неподобающими сану кормчего душ. Зная к чему приводит пустое самоедство, он поспешил простить себя и попросил прощения у Владыки. «Грешен, Господи, каюсь», — шептал он под нос, возводя очи горе. В один момент, когда особенно острым было сердечное сокрушение, осушив тару прохладного тёмного пива из монастырского припаса, он ощутил вдруг необыкновенную лёгкость бытия, почувствовал, как ширится пространство душевной клети, и решил, что прощён.