Не имея вроде бы за спиной очевидной ссоры, где непременны бывают кулачный приклад и проклятья, Арвиталь всё же страстно желал примирится, ибо чаял в душе, что ближайшем же вечером во что бы то ни стало отыграется, а, быть может, «ежели будет на то воля Божья, аки спелы зёрна цепом выбьет из супротивной мошны серебренных монет сверх утраченного».
— Вы не здоровы? — спросил игумен.
— Я-то? — удивился Хоруда. — С чего бы это?
— Лоб в испарине, по ланитам лихой румянец и тяжкий вздох – не иначе простудная лихорадка.
— Разве что самую малость нос придавило. А так, Бог милует. Ай и зоркий же глаз. Чем обязан визиту?
— Мимо пробирался в ответ на нужду ближнего, по завету любви. Да, каюсь, ненароком слуху поддался… — продолжил игумен, оглядывая мокрые бледные пальцы, с двумя превосходными перстнями чернённого серебра, с изумрудом и чеканным образком святого Бертольфа.
— Грешно, — оборвал его Хоруда, поводя перед лицом пальчиком, точно говорил с мальчишкой. — Хотя, чего лукавить, порой и от греха бывает польза. — Он подмигнул игумену и постучал себя по бедру, где прикрытый полой плаща от посторонних взоров таился тугой кошель. Под тесной кожей досадно звякнули монетки, ещё вчера имевшие отчизной иные ризы.
У Арвиталя возникло желание немедля отвесить торговцу подзатыльник или прищемить ему пальцами кончик носа до синевы, но он совладал с собой, ибо прощение Господне ещё всецело пребывало с ним.
— Вы вот едите-едите, да всё одно молвите…
— Чего ж, извольте вопросить, одно? Я многое молвлю, дело это я люблю. И кабы не чёртова хворь…
Хоруда осёкся, лицо его вдруг перекосилось, застыло в напряжённой мине, он дважды хватанул воздух, намереваясь разразится сокрушительным чихом, но также внезапно лицу его возвернулось привычная расслабленность.
— Неумолчно чертей кличете, да к проклятью изрядно взываете. Не разумно сие, сын мой, особливо в сей мрачный день в сих безлюдных местах, где всяческой нечисти простор, а такожде злому умыслу человеков.
«И не потому ли вы меня изволили ободрать прошлой ночью, что усердием в сём пагубном ремесле единому чёрту обязаны?» — не без основания предположил Арвиталь, но слову сию мысль доверить не посмел.
Вспомнилось ему вдруг, как вчера во хмелю и порывах тихого гнева он не без удовольствия дважды приводил на ум аутодафе, где мысленно сжигал в карающем пламени «сего подлого торгаша со всем его нечестивым скарбом». Арвиталю стало совестно, и он поспешил укорить себя. «Слаб, слаб… не терпим…»
— Не припомню за собой проступка.
— От того и не слышите себя, любезный, — несколько раздражённо и ускоряя речь, сказал Арвиталь, — что, уж простите меня великодушно, маститый чёрт вам на ухо присел, да надругается над вами бесстыдно, а вы… вы ему такожде бесстыдно и бесхребетно потакаете. Известно всем и каждому, кто по средству крещенской купели и жизнью правой сердцем к Богу прилип, что слово – выразитель ума, сила сильнейшая и первейшая середь доступных человеку. А ругань и срамота словесная есть сила слова извращённого, сила вражья, противная Богу и творениям его, сила смертельная и пагубная для всякой жизни под солнцем.
— Однако ж, Ваше Высокопреподобие, сильно сказываете, — восхитился Хоруда, прихлопнув в ладошки.
Арвиталь непроизвольно вздёрнул острый подбородок и посмотрел строго: похвале он привык не доверять, но красное слово уважал и ведал пучину силы своей в сём громовом искусстве.
— Токмо мы, аки примечаете, не в храмине Божьей с ноги на ногу переминаемся, и не крестным ходом со святыми иконами в руцех шествуем. У нас тут иная прогулка выдалась, трактом сырым на торжище прём. Сукно да кожи, холсты да рогожи, — дурацки хихикнул Хоруда. — С неба каплет паскудно, из-под копыт жижица подлая брызжет – вот и негодуют человецы, ругаются. А чёрт, сучий пёс, ему окаянному завсегда кстати руганным быть. Уж простите мне моё небрежное словцо.
— Словцо и впрямь небрежное, сын мой, — огорчённо сказал Арвиталь. — Но, Бог простит, и я прощаю. — Он притих, огладил худую бородку и, возрясь на собеседника, таинственно добавил: — С тем же и к вам прибыл. Не отвращайтесь. Вчера не хорошо вышло, глупо и непозволительно.