— О чём это вы, отец великодушный? — как бы не улавливая сути, вопросил Хоруда, кося всем видом своим под неразумного.
— Вы знаете о чём… — не сводя пристального строго взора, твёрдо продолжал Арвиталь.
— Что-то я вас никак недопойму, — хитрил Хоруда, — в чём винитесь, в чём каетесь, аль чего утворили неведомое? Если вы за вчерашнее беспокойство имеете, так спешу уверить вас: не в обиде я, ни в уме, ни на сердце груза не держу. Что плюнули на меня, то не страшно, вы человек божий, всё равно что ангел плюновением оросил. Что ругнули меня свиньёй, так, чего греха таить, есть во мне кое-какое свинство, каюсь, смиренно принимаю, аки обличение Божье.
— Я ещё и…
— Знаю, знаю, не страшно… Что картами мне изволили по брылам треснуть, так-то и Господь велел – безропотно терпеть и кротостью побеждать гнев гневствующих. Так что, аки сами видите, не за что мне на вас зла держать. Скорее противное – извольте уж вы меня простить.
— За что же? — невольно вырвалось из уст игумена.
— За то, что пастыря тысяч неразумием своим посмел в грязь втянуть, измазать ризы, навозом, так сказать…
— В том сам виновец, — строго осудил игумен, но слово о ризах и навозе ему очень не понравилось. — Признаться, оба хороши… Хотел я вам сказать вот что… сам в себе такой досуг зла не таит. Напротив, замечено, что сии ментальные упражнения необыкновенно развивают воображение, память и даже сами умственные способности… Злым его соделывают люди, крайне им озабоченные. Бишь нет ничего приступного ни в картах, ни в костях, ни в шахматных фигурах, аки таковых. Всё злое от человеков, а человеки по слабости своей приемлют злое от Владыки Зла, но не напрямую, а посредству бесовского присутствия. Я к тому тяну, сын мой, что не грех пить, а грех напиваться, не грех играть, грех опосля игры лютых своих собак с привязи пускать. К игре должно относиться, аки к игре, к своего рода забаве, и всецелого допуску к сердцу ей не давать.
— Золотые слова, Ваше Высокопреподобие, истина истин!
— И всё ж, хотел заручиться вашим согласием, — несколько сконфузился игумен.
— На счёт какого дела? — хитрил торговец.
— Извольте предоставить мне возможность, — пояснил игумен, поглаживая перстень, стыдливо отводя взор, чуя что к бледным щекам его чуть прилила взбудораженная кровь. Всё происходящее было ему не приятно, но необходимо.
— Возможность? Но какую? — потешаясь в душе, спрашивал купец.
— Не откажитесь сегодня сыграть… Со своей стороны, обещаюсь всеми силами и при неоскудной поддержке сил божьих блюсти обоюдное достоинство.
— О, ваше Высокопреподобие, любовно ли отказывать жаждущему в потребном ему питии иль голодающему в спасительной снеди? Так ли учит нас Господь?! В том имейте совершеннейшее удостоверение: токмо окажемся под пристойной кровлей и ублажим тревожного червячка яствами – я всецело ваш, без остатка. И помните: на сей раз ужин на мой счёт.
— Значит уговорились, — тихонько выдохнул игумен, ощущая вместе и стыд, и какую-то не объяснимую лёгкость, будто бы всё греховное и постыдное, что вчера совершилось как тяжкое похмелье вдруг оставило его, а за спиной под ризой проклюнулись едва приметные крыла подслеповатой надежды. — Засим, спешу откланяться…
— Так скоро?
— Как уже говаривал, по завету братской любви спешу на помочь: у мэтра Руни любимая его кобылка захворала, отчаянно просил молитв и благодейственного окрапления.
«Видать отчаянно заплатил, коли целого игумена так споро в лекари уболтал», — лукаво подумал Хоруда, почесывая кончик носа.
— Мэтр Руни, мэтр Руни, — как бы вспоминая что повторился Хоруда. — А, это тот плюгавенький старичок в смешном колпаке? Штукатурщик?
— Не штукатурщик, а каменщик, капитан именитой артели, высоко ценимый Его Сиятельством Гилбертом де Грутом графом Лостеджа, крайне полезный люду и богоугодный человек, к тому же руки чистого золота – лучший каменщик на всём западе…
«Не тебе чета, скудоумный барышник, хряк безликий», — про себя выругался Арвиталь, чувствуя, что благодать оставила его и обезоруженное сердце вновь завоёвывает лютое раздражение.
В миг он ощутил странное бессилие, вдруг нахлынувшее на него липкой удушливой волной и напитавшее тело тягучим свинцом. На него напала частая зевота: то ли сказывалось бессонная ночь и утомление от беседы, то ли бесы шли в атаку на слугу Божьего. Невозможно захотелось ему прилечь на перину, да повыше взгромоздить подушки, да чтобы сквознячок свежий из оконного проёма дохнул, пригнал благоухание милого сердцу сада.
— Какая, однако ж неприятность, — покачал головой Хоруда, с досадой зацокал прикушенным язычком, — и врагу грех желать: милая кобылка, что родное дитя. Трагикус, трагикус… Таким случаем преступно мне вас долее держать.
— Бывайте, мессир, — качнул головой игумен и, не удержавшись, широко зевнул, аки лев, блеснув синеватыми редкими зубами.
— Вы только не сильно разевайте рот, ваше Высокопреподобие, не нарком и птичка может залететь, — пошутил напоследок Хоруда и, поворотившись, тут же сцепился словом с соседом, неким Хандегером, неудачливым ювелиром из Бруля, чудом избежавшим постыдной виселицы.
«Глядь, аки тебе не залетела, окорок двуногий», — ласково подумал игумен и, поддавшись зевоте, вновь покривил лицом. «Что за напасть», — продолжая зевать, Арвиталь положил на уста святой знак. Дабы не смущать ближних созерцанием утробы своей, он спешно прикрылся рукой и отвернул коня к обочине.