В миг он ощутил странное бессилие, вдруг нахлынувшее на него липкой удушливой волной и напитавшее тело тягучим свинцом. На него напала частая зевота: то ли сказывалось бессонная ночь и утомление от беседы, то ли бесы шли в атаку на слугу Божьего. Невозможно захотелось ему прилечь на перину, да повыше взгромоздить подушки, да чтобы сквознячок свежий из оконного проёма дохнул, пригнал благоухание милого сердцу сада.
— Какая, однако ж неприятность, — покачал головой Хоруда, с досадой зацокал прикушенным язычком, — и врагу грех желать: милая кобылка, что родное дитя. Трагикус, трагикус… Таким случаем преступно мне вас долее держать.
— Бывайте, мессир, — качнул головой игумен и, не удержавшись, широко зевнул, аки лев, блеснув синеватыми редкими зубами.
— Вы только не сильно разевайте рот, ваше Высокопреподобие, не нарком и птичка может залететь, — пошутил напоследок Хоруда и, поворотившись, тут же сцепился словом с соседом, неким Хандегером, неудачливым ювелиром из Бруля, чудом избежавшим постыдной виселицы.
«Глядь, аки тебе не залетела, окорок двуногий», — ласково подумал игумен и, поддавшись зевоте, вновь покривил лицом. «Что за напасть», — продолжая зевать, Арвиталь положил на уста святой знак. Дабы не смущать ближних созерцанием утробы своей, он спешно прикрылся рукой и отвернул коня к обочине.
Чёртов сундук 1.9
— Так что эта карга тебе сказала? — спросил Хоруда незадачливого ювелира, брезгливо ощупывая прищуренным глазком его сомнительную, испитую и избитую наружность, навязчиво взывающую всем скорбным видом своим к милосердию и покровительству сильного.
Жестокие перипетии последних дней до неузнаваемости изменили не старого ещё золотых дел мастера: жизнерадостный, любвеобильный, благовидной внешности и тучный от соков безбедного жития, в считанные седмицы он без остатка утратил лоск былой величавости, потускнел лицом, точно захворал безвестным смертоносным недугом, до края омрачился душой и с горя чуть было не повредился разумом, в котором и прежде-то не шибко преуспевал.
— Она ни в коем разе мне не поверила… Да и как можно верить, говорит она, тыча в меня своим морщинистым старым пальцем, такой наглой и пропитой харе. У тебя, говорит, на морде написано, что ты вор и прохиндей. Ты, говорит, посмотри на кого ты похож, вурдалак ты нечёсаный, да тобой токмо непослушных ребетят пугать, да жаль неразумных – заиками станут. А я ей и говорю, что мол харя моя такова по вашей вине, ибо вы имеете совесть прилюдно пред судом обличать меня в том, к чему я не имею и не могу иметь ни малейшего отношения, ибо я праведен в том, что касается моего богоугодного ремесла, и в том мне всякий смертный, кто имел честь заказать мне работу, порука… Поймите же вы наконец, уверуйте, драгоценная мадам, не брал я ваших чёртовых камней и не менял я их на подложные. Истинно глаголю вам, аки пред Божеством Великим, что вы мне изволили в канун святого Олафа принесть, то я и оправил, по уговору…
— Да уж…дела, дела, — причмокивая губами, качал головой Хоруда, делая вид, что по-дружески разделяет скорбь с рассказчиком. — Прямо-таки истинный трагикус выходит, не иначе… Но ты, брат, погоди унывать…
— Да я уже… уныл донельзя. Я и бит был нещадно, и голодом уморен, и в застенке тёмном с дикой крысой ржавый сухарь делил… Карманы мои пусты, заниматься ремеслом я больше не имею права, а всё имущество моё арестовано… Дальше токмо одно, — и Хандегер, закатив глаза и вывалив толстый язык, очень живописно изобразил себя повисшего в рукотворной петле.
— Ты мне это брось, — с наигранной строгостью сказал Хоруда, — кончать собой – последнее паскудство и злосмрадное малодушие. Токмо этого от тебя и ждут… эти, с рогами. А ты им на зло должен дулю в харю сунуть и жить как ни в чём не бывало…
— Как же это, извольте, ни в чём не бывало, когда мне не ровен час башку оттяпают?
— А вот так… как я живу, так и ты живи. Я тоже, знаешь ли, не мало жизнью потрёпанный и ничего, как видишь живу, здравствую. В жизни, раз уж так случилось, что уродился на земле, нужно быть воином. Бороться надо за себя. А иначе кто будет за тебя бороться, ежели ты и сам лапки сложил? А что касается твоих скорбных дел… Есть у меня добрый знакомец один, бывший бургомистр, весомый человек с дьявольскими связями, да кое чем мне обязанный… Я конечно же ничего обещать не берусь, но, коли будет на то воля божья, попробую тебе в твоём горе помочь.
Хандегер переменился и в лице, и в голосе. Слёзы нечаянной радости брызнули у него из глаз. Это было неприглядное и жалкое зрелище. Ёрзая в седле, точно снедаемый пчёлами, он жалобно лепетал, и Хоруда уже начал жалеть, что, поддавшись какому-то неясному чувству, заикнулся о помочи. Впрочем, купец и не думал предпринимать каких бы то ни было усилий, всё это были пустые словами, за которыми не последует ровным счётом ничего. Но расчувствовавшийся ювелир не ведал правды. Не зная, как отблагодарить, он подскочил к купцу и, схватив его за руку, попытался поцеловать её, чем едва не сбросил несостоявшегося ещё благодетеля под копыта. Хоруда чудом удержался в седле: ему помог Гвидон, а Эдельгар, тем временем, отогнал навязчивого знакомца на безопасное расстояние.