— Эй, здоровила, хватит считать ворон, обернись, сейчас нас убивать будут, — жалобно прогнусавил кто-то из-под перевёрнутой телеги.
Гектор кинул взгляд над щитом перед собой: на него наступали двое. Спину прикрывала опрокинутая телега. Он отступил ближе к ней и сделался почти недосягаем для стрел, летевших со стороны спины с пригорка. За отсутствием оружия, он схватил первое, что попалось ему под руку – обломанное копейное древко, и, выставив перед собой щит, готовился отражать атаку.
— Эй, верзила, будешь драться палкой? — прозвучал голосок из-под телеги.
— Ты бы заткнулся, — попытался сказать Гектор, но вышло что-то не членораздельное.
— Гектор, — раздался знакомый голос, — думаешь, это конец?
Гектор покосился: в трёх шагах от него, сгорбившись, прикрываясь изрубленным щитом и выставив в дрожащей руке обломанный на треть меч, стоял Эдмунд Кривая Лапа из Белого города.
— Сейчас увидим, — пробубнил Варда, захлёбываясь кровавой жижей, а про себя подумал: «Ну вот и всё…».
К нему также подкрадывались двое.
— Оставь его мне, брат: уж я-то засуну ему в задницу этот его огрызок, — шутил смельчак.
Один из мечников отстранился и стал наблюдать, а другой кинулся на Кривую Лапу, тот отразил два удара, выставляя непрочные блоки. Третий удар соскочил с обрубленного клинка и рассек Эдмунуду нижнюю челюсть так, что она отпала и страшно повисла на коже и надорванных пучках лицевых мышц. Кривая Лапа вскрикнул, выронил оружие и подхватил челюсть, да так неловко, что в конец оторвал её. Его закололи мечом в шею: оторванная челюсть так и осталась лежать стиснутой в его руке.
Мечник хотел уже кинутся на Варду, но завидев какой тот здоровенный и в какой пребывает ярости, помедлил, дожидаясь своих.
Теперь против Варды было пятеро.
— Эй, здоровяк, удобная скалка?
— Ну что покажем верзиле почём нынче пуд лиха? Вали его…
Спереди на него наступали двое, двое с боков и один позади пытался достать его рогатиной из-за телеги.
— Караул, убивают, — закричал прятавшийся под телегой мужичок.
Беднягу ткнули копейным пером меж ягодиц, и, слабо пискнув, как раздавленная мышь, он затих навсегда. Тревожимый непрестанно снующим за спиной копьём, Гектор на шаг отступил от телеги, и в следующий миг арбалетный болт, пробив трубчатый наголенник, прошил ему сапог вместе с голенью, а лучной стрелой пронзило внутреннюю сторону бедра. Варда пошатнулся, пропустил удар топором сверху. Удар пришёлся вскользь по шлему, соскочил с крутоватой тульи и обрушился на стальное оплечье. Оглушённый он стоял, опустив руки – в одной огрызок щита, в другой – изрубленное копейное древко. Чуя лёгкую добычу, на него кинулся разбойник с мечом, но Гектор, подпустив смельчака ближе, ткнул его в рыло разрубленным щитом – несчастный взвыл, обливаясь кровью, сделал пару шагов и упал замертво. Второй бандит, разбил щит Гектора в щепки. Гектор отбросил бесполезные, повисшие на руке ремни и деревяшки, поднял взор и посмотрел на небо. «Я иду к тебе, Лилла…», — беззвучно прошептали запёкшиеся разбитые уста. Лишённый всякого страха, он взревел и кинулся на врагов с голыми руками, но едва сделал шаг, как сзади его подцепили багром, и потащили вспять. Воспользовавшись моментом, бандит саданул его топором по ноге – наголенник сдюжил, но Гектор осел на колено. Другой бандит замахнулся дубиной, но Гектор успел поставить блок предплечьем. Бедолага остервенело колотил его дубиной, пока не сломал её об руку великана.
— Впятером одного не осилите? — прорычал рыжебородый.
В руках у него был одноручный чекан.
Затем он огрел его по голове молотом… Гектор упал на оба колена, уронил голову на плечо и повалился на грудь.
Чёртов сундук 1.11
Его колошматили ладонями по щекам, да так лихо, точно какой очумелый шаман отбивал злой ритм на своём колдовском бубне. Хоруда очнулся, опасливо приоткрыл очи, до сего смеженные обмороком: полупрозрачная пелена застилала не верный взор, страшный этот мир, окуренный серным дымом из самых глубей пекельных и пожираемый адским пламенем возмездия, плыл и кружился, точно воск в гадальной миске, увлекаемый водоворотом призрачного дыханья. Увиденное повергло его в трепет, теперь он не сомневался, что в конец пропал, что телом умер и, как предрекала ему с бесовской прозорливостью немилосердная тёща, многогрешной своей душой очутился во аде – невозвратном и вечном мучилище страждущих погрешителей Истины и Веры.