Он был здесь не один – неведомые и страшные твари обступили его жалкую, трепещущую душу. Нестерпимо ужасны были их обличия, один взгляд на них тотчас отзывался сердечной болью и содроганием всех струн тонкокрылой лютни. Сколько не силился, Хоруда не имел власти отвести взора или смежить очи, ибо весь он сделался зрением и виденьем. И Хоруда смотрел, дрожа от ужаса, запечатлевая в памяти своей редкой мерзости личины: одни, что черти с картинок Гебла Флавиуса, со всякой подобающей их мерзости регалией – сплошь мохнатые рыла, ослиные уши, пятаки, ослиные хвосты да копыта; другие вроде бы походили на людей, но с чертами звериными, уродливыми и кровожадными; третьи, писаный гротеск и каламбур, точно собранные из телесных частей разных животных и людей — тут рыбья голова соседствовала с телом человека, крыльями орла, лапами льва и конскими копытами.
Лютые демоны, нечестивые слуги Отверженного, принялись всячески потешаться над ним: сперва они, зная наперёд слабости всякого, щекотали его, до тех самых пор пока он весь не посинел и не стал вконец задыхаться, а сердце готово было уже выпрыгнуть из груди; потом они хлестали, щипали и били его, наперво по щекам, а после и по всему телу, не брезгуя и теми его частями, какими иной порядочный чёрт бы побрезговал. Свершая всё это безумное непотребство, они не забывали изощрённо бранить его, употребляя такие слова, о каких он, не брезгавший порой крепким ругательством, и помыслить бы не мог, что б той же минутой не покрыться тучным пунцом.
Когда же подлое отродье пресытились, старшие демоны держали совет, каким бы ещё невиданным и неслыханным мукам подвергнуть страждущего.
Один говорил о пытке кипящей водой, второй о дымной сере, другой твердил об огненной каре, четвёртый же предлагал в услужение раскалённую до красна секиру свою. Но вот один из них, тот что был выше и ликом ужаснее, похожий на огромную уродливую обезьяну, поросшую рыжим волосом, взял страшный сосуд, бездонный, как бы огненный, точно весь составленный из пылающей бронзы.
— Раскройте ненасытному пасть его, — скомандовал он, и двое демонов ринулись к нему, впились когтями ему в челюсти и насильно развели их, оголив глотку.
В ужасе Хоруда смекнул: то было достойное воздаяние ненасытному златолюбию его.
— Испей и ты питие обильнейшее, к каковому имел большее пристрастие, — молвил демон, склоняя адский сосуд, булькающий золотистым варевом.
— Не смейте брать меня мерзкие твари, — орал в отчаянии Хоруда не своим голосом, — я честно платил десятину Святым Церквам Божьим и не помню, чтобы скупился на милостыню!
Он до сих пор не мог взять толк – в теле он пребывает здесь, или вне его, а моментами казалось, что и так, и эдак сразу. Губы и челюсти его оставались недвижимы во вражьих руках, но голос, точно рождаемый из глубины души лился как бы сам собой, точно сама мысль его вдруг обрела голос и что было сил возопила…
Демон приостановился и с удивлением посмотрел на него, затем перевёл взор на прислужников и, вдруг, разразился раскатистым хохотом. Многоликая чёрная туча мириадами глоток подобострастно вторила князю своему легионным смехом.
Но что-то изменилось в тот самый миг, и Хоруда почувствовал, что чёрная магия дьявольского ката от истинных слов правоверного теряла силу и начинала меркнуть.
— Прочь, отродье Тьмы, — кричал Хоруда, — не смейте касаться того, кто принадлежит Свету. — И снова, не нуждаясь в инструментах тела, голос рождала сама душа.
И – о, чудо! – раскалённая лава вдруг соделалась студённой, как вода в горном роднике. Наваждение пошатнулось и отступило, пелена слизняком сползала с его прозревающих глаз, точно саван с нечаянно воскресшего мертвеца; он точно вынырнул из страшных глубин адских, точно поднялся со дна.
Он зажмурился до боли и с силой потёр глаза, чтобы скорее прогнать злой морок прочь. Отвратительные морды, потные и кровавые, злорадно похохатывая, нависали над ним. Хоруда утёр мокрое лицо рукой, всмотрелся: то были хоть и мерзкие, и гадкие, но всё ж человечьи лица, – живые, телесные рожи, такие же смертные, как и он сам.