«Коли выживу, коли вынесет меня Сила Светлая, коли убережёт – дарую сотню сребреников обители святого Никорда и полтину храму Всех Святых и церкви Победителя Тёмных», — самоотверженно порешил про себя Хоруда.
— Ну что, жирный кочет, продрал горло? — разразился хохотом рыжебородый верзила. Следом засмеялись стоявшие подле него головорезы.
Он был высок и крепок, точно вековечный ясень и силой, казалось не уступил бы и медведю. Лёгкий доспех его был залит кровью. На широком плече он баюкал боевой топор с прекрасной костяной рукоятью, испещрённой резным узором. Грубое, неприятное лицо его дышало надменностью и дерзостью. От смеха стальные глаза его сузились, большой рот растянулся от уха к уху, как у людоеда, а густая огненная борода, доходившая чуть ли не до середины груди, дрожала, точно пеньковая мочалка на ветру. В её путаных, извилистых, залитых кровью прядях отвратительно торчали бело-розовые кусочки того, что ещё совсем недавно было не иначе как человеческим мозгом.
Хоруда боязливо заглянул ему в глаза и в тот же миг отшатнулся: что-то в облике его, и взгляде, и хохоте напомнили ему того самого рыжеволосого обезьяноподобного демона, что поил его раскалённым златом.
Хоруда осенил себя троеперстием и огляделся: в паркой, кипящей дождём грязи распухшего тракта, средь кровавых луж в самых страшных позах валялись изрубленные, истерзанные бездушной сталью человеческие тела, туши коней и мулов.
Зрачки его остановили ход, казалось пронзили время, взгляд облёкся безумием, он затаил вдох, закусил грязный палец. Страшная мысль посетила его. Гримаса ужаса и боли исказило лицо старика, он едва вновь не лишился чувств и был близок к тому, чтобы утерять рассудок. Пожалуй, он был бы рад утерять рассудок, всеми фибрами души предчувствуя ледяное дыхание лютого горя, равносильного смерти.
— Мой сын? — тихо спросил Хоруда, выпучив глаза, полные слёз, прикрыв перекошенный рот трясущейся рукой.
— Прости, отец, я не твой сын, — признался одноглазый, осклабившись, — рожей не вышел. Да ты не плачь, все помрём – одни с утра, другие по вечеру. А чего это у тебя красивое такое на пальцах искрит, дай догляжу. — Шакалий взор одноглазого уцепился в золотые перстни, увенчанные драгоценными каменьями, прощупал. — Ай да цацки, ваша милость…
Драгоценных каменьев он различать не умел, но твёрдо знал, что никакой дурак безделушку в золото оправлять не станет, а особенно такой почтенный, выряженный в роскошные шелка пузач. Одноглазый сухими своими пальцами, точно клещами ухватил запястье купца и принялся стягивать с его руки перстень. Попробовал один – тот ни с места. Опробовал другой – и этот как влитой сидел. Перстни ни по что не желали слезать с толстого хозяйского пальца, но матёрый грабитель знал, как следовало поступать в подобных затруднительных случаях. Неровна дыша, не веря собственному счастью, одноглазый нагнал по горлу слюны, смачно сплюнул на перстень, растёр, потянул – ни в какую не идёт.
— Да чтоб ты от чумы издох, папаша! Чтоб ты изнутри сгнил! Что ж это у тебя цацки к костям приросли что ль? — разочарованно спросил Одноглазый, вытаскивая из-за голенища кривой щербатый нож. Единственный глаз его воспылал страшной решимостью. — Уж ты не обессудь, батя, — обронил он напоследок и, крепко ухватив торговца за палец, хотел было уже пройтись по нему лезвием.
— Эй, Циклоп, руки брысь, — рыкнул рыжебородый.
— Чего й то? — шакалом взвизгнул одноглазый.
Гулаф схватил его за руку и оттолкнул, – худой, сутулый, он отлетел, как надорванная былинка под порывом ветра, запнулся о ящик и упал в грязь.
— Этот голова, его трогать не моги.
— Почто знать мне кто голова, а кто задница: я человек простой… — обижено кинул Одноглазый и принялся отряхиваться.
— Мой сын? Где мой сын? — подал голос Хоруда.
— Почто нам знать где твой выродок, — небрежно признался рыжебородый, вытаскивая из кровавой волосатой гущи на подбородке бело-розовые кусочки того, что ещё совсем недавно было человеческим мозгом, — коли не зашибли, так здесь где-то хоронится. Мясо гора – поди разбери какой кусок кому кем приходится.
— Мой сын? Где мой сын? Где мой мальчик? — повторял Хоруда, как помешавшийся.