Его о чём-то спрашивали, что-то требовали от него, грозили расправой, но он не откликался, не разбирал слов и только повторял имя сына, звал его громче и громче, и вот наконец перешёл на истошный вопль. Быстро задохнувшись от бессилия, он обречённо выл, страшно покривив лицом, но Брет не отзывался, единым ответом ему были стоны и брань раненых, молитвенные возгласы и всхлипы безнадёжных и жалобное ржание недобитых коней. Где-то в отдалении ещё звенело железо, звучно хлестала воздух упругая тетива; но и неопытному взгляду было понятно, что здесь на тракте всё было уже кончено.
— Эй, кисель, заткнись, покуда тебе башку не расшибли, — теряя терпение, рявкнул рыжебородый.
Но Хоруда был сам не свой, он уже не мог успокоится, он вертелся кругом, пытаясь высмотреть и во всё горло звал Бреттира. Скоро потеряв терпение, Гулаф саданул его кулаком в лицо. Сбитые костяшки лязгнули о тучную скулу, прошли вскользь – торговец повалился на бок и, взвыв от боли, пронзившей придавленную ногу, заскулил, как придавленный телегой кобель.
Чёртов сундук 1.12
Она появилась из неоткуда, точно спустилась с неба, из грозового облака, полного божьей кары, или же – что скорее всего – выросла из земли, отрыгнулась из лютого чрева преисподней на погибель человекам.
Увидав её Хоруда невольно смолк, точно чья-то властная, безжалостная рука пробралась вглубь его лёгких и там внутри придушила беззащитного щенка, жалобно и сипло скулившего из-под его грудной клети. Как-то неловко стало ему и вместе страшно. Он боялся смотреть на неё и вместе боялся не смотреть. Глаза его точно прилипли к ней и жадно впитывали всякую подробность таинственного образа. Уста его, как заведённые продолжали беззвучно шептать драгоценное сыновье имя, точно заклинание. Он взирал на неё, как на вершителя судеб, ибо догадывался, что именно эта фигура, затянутая в крепкую кожу и убранная сталью, с мечом в руках, со стальным леденящем душу взором распоряжалась здесь и жизнью, и смертью.
— Мы взяли его, — бахвалился рыжий Гулаф, схватив торговца за шкирку и чуть приподнимая. Торговец вскрикнул от боли, пронзившей придавленную ногу.
— Не вы, а мы взяли его, — выступил вперёд коренастый Тибальд, почёсывая гардой меча густо поросший подбородок. Ему отнюдь не хотелось уступать этому «задиристому рыжебородому ублюдку» из шайки Ягила.
— Ложь! — густым басом рявкнул рыжебородый, отпустив торговца и делая шаг на встречу, — я собственноручно кончил троих прежде, чем достал борова. А мои люди…
— А мне недосуг было считать скольких кончил я, прежде чем добрался до этой шёлковой купеческой задницы.
— О чём это ты, коротышка? Боров – мой!
— Эй, людоед, твоё здесь токмо сикира да борода. Остальное – в быстрые руки. Верно я говорю, парни.
— Так оно и есть, — хором подтвердили стоявшие позади люди Серой Цапли.
— Это мы сейчас посмотрим.
Они готовы были уже схлестнутся друг с другом, но Тигида и Маркус, тенью всюду следовавший за ней, поспешили разнять их.
— Мы здесь не для того, чтобы меряться яйцами. Не так ли, мальчики? — примиряюще сказала Тигида.
— Эй, Цапля, держи свою собачонку для ловли блох на поводке, не то я ей башку надкушу, — всё никак не мог успокоится Гулаф.
— Эта собачонка легко может отхватить тебе…
— Подавится!
— Что он сказал? — спросила Тигида, кивая в сторону купца.
Рыжебородый заговорил одновременно с Тибальдом, и они едва снова не сцепились. Тигида посмотрела на Тибальда, и тот замолк, а рыжебородый продолжил свою речь.
— Толком ничего, орал, аки сумасшедший, пришлось малость в морду сунуть, чтоб опомнился, — признался Гулаф.
— Пару ближайших телег досмотрели – порожние, ковырять не стали – ждали тебя.
Не сводя злобного взора с Тибальда, он присел на валявшуюся по близости бочку, выхватил из рук Одноглазого нечаянный трофей – винный мех и жадно приложился к полупустой таре.
— Смею доложить, — подал голос Хоруда, — никто меня не изволил брать. — Все разом обернулись и уставились на него. От такого внимания Хоруда сбился, начал запинаться. — Куды ж это меня брать, коли я с места двинутся не могуч, обездвижил я: конём ногу шибко прихватило. Боль нетерпимая. Помогите выбраться, покуда Богу душу не отдал…