— Хоруда Торн из Крайдана? — спросила Тигида, глядя в глаза Хоруды.
— Нет, нет, что вы, — замотал головой Хоруда, помедлив мгновение, — о таком и слыхом не слыхивал. Я… я… Эдрин из Стемула, холст я домотканый, сукнишком торговец не шибко удачливый, шерстяник я обычный, пустозвон – медь цена мне.
— Что пустозвон, то верно, — усмехнулся Гулаф.
— Пощадите Бога ради. У меня дети, сын вот у меня… здесь где-то, родненький мой, кровинушка, — и Хоруда снова жалобно завыл, залился горючими слезами. Чувства, самые разные, переполняли его. И театр, и истинная драма жизни в единый миг смешались в его тесной душе и, точно взбудораженное дрожжами тесто из кадки попёрли наружу. Он вместе и играл, и не играл, всю горечь, что скопилось у него в груди низверг он в этот миг, всё своё сокрушение, чем не мало поразил и скоро утомил окруживших его бандитов.
Тигида подошла к нему и присела рядом на корточки.
— Чего кроешься? — спросила она добродушно.
— А?
— Почто врёшь, говорю?
— Не вру я, не вру, не кроюсь вот вам истина, — мотал головой Хоруда, потрясая оттопыренной губой и повисшими брылами. — Как могу?! Вот вам святое знамение, — он как мог осенил себя троеперстием.
— Мне известно кто ты. Мне известно больше, чем ты думаешь, старик. Потому буду коротка.
В этот момент возле её головы будто вихрь взыграл, всколыхнул выбившиеся локоны и в пяти шагах в чьё-то поверженное тело воткнулась стрела.
— Какая-то сука бьёт.
— Да это синий, а с ним ещё трое-четверо торговых за телегой укрылись, огрызаются…
Маркус подошёл к Тигиде, прикрыл её спиной, а наперёд выставил щит.
— Вы…вы с кем-то верно меня напутали, — продолжал Хоруда. — Я обычный торговец…я…
— Ты глуп, коли думаешь, что можешь шутить со смертью. Смерть может быть долгой и болезненной. — Тигида поставила ногу поверх конской туши, надавила – Хоруда заорал от боли, взмолился о пощаде.
— Я буду спрашивать, ты — отвечай, коротко и по делу. И, быть может, тебе ещё удастся разыскать того по ком горюешь.
— Сынок мой, родненький, дитятко моё светлоокое, — канючил Хоруда, так что стоявшие по близости отплёвывались от мерзости.
— Ларцы, где они? — спросила, наконец, Тигида.
Стихли разговоры, оборвались смешки, навострились уши, не моргающие взоры упёрлись в торговца, точно острия пик, припёрли его к стене, за которой виделась ему одна единая дверь – могила. Повисло гробовое молчание. Хоруда облизнулся, отёр кривой рот, поднял пуганный взор: на него в немом напряжении, со странным не добрым вниманием, затаив самоё дыхание, взирали потные, грязные, залитые кровью лица – тупые, свирепые, диковатые, как будто бы лишённые ума. Их в разной степени единило одно: все они были исполнены неумолимой преступной решимости, и от того «вельми страшны, аки демоны подземныя».
— Помилуйте, какие ларцы? — неожиданно спросил Хоруда, неожиданно, как для себя самого, ибо он уже разумно счёл своё дело проигранным, так и для всех окружающих.
Народ выдохнул, зашумел, кое-кто, поддавшись гневу, кинул бранное слово в «подлого лицедея-торгаша».
Тигида выхватила нож из рук Годфрида, ближе всех стоявшего к ней, и пригвоздила пухлое, утесненное перстнями запястье торговца к шее его павшего скакуна. Повисла тишина, лишь где-то в отдалении звенели клинки и кричали люди. Хоруда, точно онемел на миг, перевёл изумлённый взор на свою руку, пошевелили пальцами… и взвыл от боли. Грянул всеобщий смех. Торговец попытался высвободить руку, но Тигида не позволила ему – оттолкнула ногой.
— Солжёшь ещё, и я вырежу твой поганый язык. Веришь?
Онемев и сотрясаясь от страха, Хоруда отчаянно закивал головой: никогда прежде его вера человеческому слову не имела столько крепости.
— М м можно? — заикался Хоруда, кивая в сторону ножа, застрявшего в руке.
Тигида выдернула клинок, отёрла его о плащ торговца и вернула Годфри.
— Так где же они? — повторила Тигида.
Хоруда в нерешительности замешкался, беззвучно жевал губы, отирал слёзы, разъедавшие глаза, шмыгал сопливым носом. В его суетливом взоре она уловила тень лукавства, попытку схитрить, увильнуть. Она поднялась, вытащила меч и уткнула острие в шею торговца – из-под толстой, сгрудившейся складками кожи выступила кровь, пропитывая белый ворот льняной камизы.