— Я покажу, всё покажу, — зажмурившись, взмолился Хоруда, и почувствовал необыкновенное тепло: от страха, потеряв власть над собственным телом, он пустил в чулки неудержимую горячую струю.
Чёртов сундук 1.13
Когда купца вытащили из-под конской туши, он снова потерял сознание: боль была нестерпима и обрушивалась внезапно. Его отхлестали по щекам, а в рот плеснули ежевичной водки – бедолага едва не захлебнулся.
В сравнении с теми, кто, лишившись рук, ног, а то и голов, остался лежать на земле, Хоруда пострадал не значительно и не сразу приметно: у него треснули и голень, и бедро, а левая нога, причудливо вывернутая, болталась как не своя. Он с не малым удивлением и недоверием смотрел на вывернутую наперёд пятку.
Сам он идти не мог, разве что ползти; бравые рубаки подхватили недужного под руки и поволокли к поезду. Короткой дорогой купец с ужасом озирался, всматривался в искажённые гримасами смерти физиономии, выискивая взглядом сына, каждый миг ожидая страшную находку. Прерываясь на молитвенный возглас, он неумолчно говорил, и голос его дрожал, как струна, колеблемая тревожным ноготком барда.
По пути Хоруда выложил, где было спрятано серебро. Он больше не увиливал и отвечал прямо, не пытаясь хитрить, серебро сейчас мало волновало его, воспалённый ум его был всецело озабочен судьбой иного сокровища.
Три подводы из семи были устроены с хитринкой, имели двойное дно, где под толщей досок в прямоугольных пустотах никем не примеченные таились плоские стальные сундучки до отказа набитые крупной серебренной монетой. Такой драгоценной таинственной поклажи в каждой из трёх телег хоронилось по два дивных ларца и ещё имелась одна не большая чеканная серебренная шкатулочка с неведомым содержимым – презентом для баронессы де Каль.
Когда наконец купца подтащили к его поезду, он начал терять самообладание, от волнения ему не хватало дыхания, а тело била крупная дрожь. Кругом средь мёртвых тел взгляд его то и дело натыкался на знакомые лица людей, ещё совсем недавно служивших ему верой и правдой.
— Здесь? Ну же, старик, говори, — потребовал от него властный голос.
— Нет, — скользнув взглядом по фургону, набитому суконными тюками, сказал Хоруда и подался вперёд. — Здесь…
В нетерпении заплясали тяжёлые топоры, впились в кленовые доски, битым стеклом прочь полетела щепа. Разбойники вгрызлись в древесное тело подводы, как волки, что, изнемогая от голода в зимнюю ночь вгрызаются в тушу загнанного лося и рвут его на части, и тащат и раскидывают по сторонам.
Вдруг зазубренное лезвие наткнулось на сталь, встретило достойную преграду, заискрилось. Народ радостно вскрикнул в оживлении: всякому хотелось скорее покончить наскучившее дело и дать дёру. «Ишь, не сбрехал, пёс старый…», — отозвались радостью лиходейские сердца.
— Руби, тащи, тащи…ну же, вытаскивай, — голосил лихой народ.
Хоруду протащили до конца, пока он не указал на последнюю телегу, ту, что имела прозванье «кабаньей подводы». Она была украшена четырьмя кабаньими клыками. Когда принялись рубить «кабанью подводу», из первой телеги уже извлекали сундучки.
Они оказались так тяжелы, что одному их было далеко не унести. Кладь подняли в четыре руки и сбросили на землю. Народ столпился вокруг, озирал с любопытством, кое-кто совал руки… Каждому хотелось скорее увидеть милый сердцу лунный лик серебра — лик вольности и гульбы.
— Долго ли зенки пялить, — сказал Рыжий, развернув топор обухом и вздымая его над головой, — а ну-ка, отпрянь.
— Не спеши, то без пользы будет, — остановила его Тигида. — Тара хитрая, тут иной подход нужен. — Она перевела взор на торговца, сталь её неумолимых глаз была красноречивее разгорячённых уст. — Ну, старик, облегчи разом и свою участь, и нашу работу.
Хоруда не понял вопроса: он пребывал в странном задумчивом состоянии, точно оцепенел, стоял недвижно, закостенев в какой-то вымученной неудобной позе на одной ноге, точно цапля. Он смотрел в одну точку, куда-то себе под ноги, нижняя губа его дрожала, он что-то тихонько бормотал под нос.