— Уходить надо, — сказал Ягил, обращаясь к Тигиде.
— Неужели, — усмехнулась она, — я думала ты не двинешься с места, покуда не пометишь тут каждый труп.
— Эх ты, Цапля Серая, а смех-то — чёрный…
— Не черней твоего…
— Какова душенька, таков и смех…
Он поднял рог и трижды отрывисто протрубил, взвалил на плечо, укутанное в плащ, тело Гулафа. Из погребального свёртка выпала ручища, повисла плетью — кулак с добрую пивную чарку, бледный, в веснушках.
— Идём, брат, у нас с тобой осталось ещё одно дело, — докончил он, и спешно зашагал к ручью, покряхтывая под мрачной непосильной ношей.
Чёртов сундук 1.15
1.15
Уходили в спешке, под арбалетным огнём. Люди Тигиды, располагавшие свежими силами и снарядами, прикрывали общее отступление. Не взирая на смертельную опасность, кое-кто из людей Ягела и прибившихся к ним разбойников почившего Кембальта на ходу спешно мародёрствовал. Трупов обдирали как липку, с каждого брали по возможности: с породных коней – упряжь, с вояк – ратное, с клира тянули священное, с барышников – дорогой гардероб, крепкую обувку; без церемоний драли цацки, порой срезали с кожей, а то и целиком отхватывали с пальцами; и со всех без исключения резали поясные кошели и кожаные мошны, если таковые ещё оставались.
Убитых, за исключением Гулафа, оставили там, где их настигла смерть. Все знали, что тела мертвецов ожидает назидательный посмертный суд здесь на земле, но тащить их собой, чтобы захоронить позже не представлялось возможным, а рыть могилы здесь и сейчас не было времени.
Раненых наскоро перевязали; особо страждущих напоили маковой росой. Тех, кто не мог идти сам, старого Вермунда и Крикуна Трута, погрузили на тканные носилки, а Хагрета, с перебитыми под коленом ногами, вызвался нести не ведавший усталости Улли Медведь. Награбленное добро, включая шесть стальных ящиков, распределили по лошадям, – благо что к четырём имеющимся с утра разжились ещё двумя копытными. То, что не уместилось на крепкой конской спине, тащили сами.
Наконец двинулись, оставив позади прикрытие: трёх лучников и двух арбалетчиков с удвоенным запасом снарядов.
Долго шли по дну Безымянного ручья, у Вороньей Горки соскочили на неприметную лесную тропку, добрались до Оленьего ручья и дальше двинулись вверх по нему на север к предгорью. На привал остановились у пустующей медвежьей берлоги, располагавшейся в неглубокой пещерке. Хозяйки дома не было: тому две седмицы назад люди Ягела по пьянке взяли косолапую на рогатину, а медвежат продали на толкучке забавы ради и для притравки.
Безумного Эда, с прорубленным черепом оставили умирать под еловой сенью. Не открывая глаз, он бормотал что-то невнятное, кровь безостановочно текло у него из носа. На него было больно и страшно смотреть. Бедолагу полоснули по запястьям ножом, чтобы облегчить мучения.
Здесь же на привале, испив в последний раз студёной родниковой водицы, умер Гилмор Заячья Губа. Изувеченное тело спрятали в осиротевшей пещерке, приложили наскоро свежесрубленными еловыми ветвями и камнем. Пузо, младший брат Гилмора, без ума любивший родича бывшего ему разом за отца и мать, впал в тихую истерику: задыхаясь в глухих безудержных рыданиях, как безутешная вдовица, он отказывался двигаться дальше, требовал взять тело с собой.
— Успокойся, Пузо, ревёшь, как баба. Сопли да слюни – дурной елей, от него покойнички не воскресают. Радоваться должен, что братец твой умер, как муж, с мечом в руке, — пытались успокоить товарищи.
— Умер-то, как муж, а погребён, как пёс паршивый, — рыдал Пузо. — Службу бы ему справить, верующий он шибко был…
— То же мне, верующий, едрить тебя через забрало, — посмеивались в ответ, — все мы тута веруем, да каждый во своё: кто во кистень да за сапожный нож, а кто в палицу.
Ягелон, человек обманчивой весёлости, человек грубый и жестокосердый, точно подвижник, выказал здесь чудеса святого терпения, чем не мало подивил окружающих, не понаслышке знакомых с его крутым нравом. «Иной раз, — шептали меж собой разбойники, — за такой скулёж на деле, он запросто мог лезвие промеж рёбер сунуть, а тут церемониться. Чудная неясность».