В конце концов толстяка стянули за шкирку и отволокли от греха в сторонку на разговор.
— Слышь, олух, ты бы приглох чутка, а то лихо-то разбудить легко, да убаюкать трудно, — шепнули на ушко заботливые товарищи.
Но Пузо оказался на редкость упрямым, на уговоры не поддавался и продолжал жалобно подвывать, что оказывало самое дурное влияние на остальных.
— Эй, Пузо, слушай меня, — заговорил вдруг Ягелон. Народ притих, навострил уши, ожидая роковое слово от своего главаря, — Каждый знает: слово мой кремень, чего скажу – тому и бывать. Так вот тебе моё слово: уляжется муть, воротимся, приберём тело твоего брата и нашего товарища Гилмора и подобающим образом отдадим его матушке, по завету отцов и Святой Матери Церкви. Уговор?
С недоверием и боязнью поглядывая на Ягелона, Пузо качнул головой, чувствуя, как кто-то из товарищей больно щиплет его за бок.
Конечно же Ягелон лукавил, ибо знал, что орденские ищейки отыщут труп и уволокут его в город, где над мертвецом, как и над всеми, кого подберут на тракте, будет свершён правый суд, будет вынесен смертный приговор, после чего трупы, как живые вздёрнут на виселице вдоль дороги, на поруганье толпе, в назидание лиходеям и в снедь воронью.
Ягелону доводилось однажды бывать на таких отвратительных экзекуциях, и он до сих пор помнил слова, сказанные епископом, что даже смерть не может являться уважительной причиной, по какой дорожный лиходей и супостат минует положенной ему кары.
— Ну вот и славно... — скупо улыбнулся Ягел, заметив неверный кивок толстяка.
— Но ты ведь не бросаешь здесь Гулафа, на поживу зверью, — неожиданно для всех проскулил Пузо, — так давай же возьмём и Гилмора — он сражался с не меньшей отвагой.
Слова толстяка Ягелу не понравились, но и здесь он не дал выходу гневу. Каждый знал, что Гилмор, хоть и был бравым рубакой, но всё ж до матёрого волка Гулафа ему было далеко; к тому же Гулаф был в банде с самого её основания, а Гилмор и многие другие примкнули не так давно, какой-то год–полтора.
— Чёрт тебя дери, дурья твоя башка, Безумный Эдд, Рутгер, Задира, Отто, Гилмор — все мы тут немного осиротели. Но ежели каждый попрёт за собой своего мертвеца, так мы точно далеко не уйдём.
— Каждый не попрёт, а я попру, — стоял на своём Пузо.
— Ну всё, ты покойник, — кто-то шепнул со спины.
— Истинно, ты из тех, кого проще убить, чем объяснять ему что-либо. Ну чёрт с тобой, упрямая собака, хочешь тащить – тащи, но токмо на своём горбу. К лошадям подступу не имей, у них и без тебя ход не лёгок. И памятуй: ежели примечу, что отстаёшь, не обессудь – пущу в расход, как бессмысленную скотину.
На том и покончили.
Место было им знакомо и заранее отведено для привала. Здесь на достаточном удалении от тракта, где не слышен больше звон клинков и посвист стрел, дышалось привольнее, здесь взбудораженные резнёй сердца могли сбавить обороты и биться ровнее, спокойнее, здесь можно было отдышаться и прикоснутся мыслью к свершившемуся, к победе и возмечтать о её сладостных последствиях – о бесшабашной гульбе, распутных девках, вине и прибытке. Но и здесь же впервые народ почувствовал свалившуюся на плечи свинцовую усталость, томившую всё тело, за исключением языков.
Первым делом, прибегнув к помощи товарища, каждый принялся снимать доспехи. Сызнова перевязали, напоили раненых, перекусили на быструю руку сыром, хлебом да кровяной колбасой. Дали передышку и лошадям: с конских спин скинули на время тюки и тяжёлые стальные ноши, угостили трудяг овсом. Обозрев с ухмылкой пышное братство, Ягелон велел прибраться и готовится выступать, а сам отошёл сторонку, увлекая за собой Тигиду.
— Ну что, мать, позабавились?! — то ли спросил, то ли утвердил Ягел.
— Горяча забава, аж до сих пор жжётся, — ответила Тигида растирая в ладошках кусок землицы с душистым мхом.
— То не беда, что жжётся, лишь бы пятки не горели.
— О пятках не пекись: ищейки будут тут на рассвете… А, где будем мы?
— Кто где, кто где…
— Здоров, сукин сын, — дивился Ягелон, глядя на то, как Улли Медведь на спор ворочал какой-то вековой валун, — этот бес и элефанта на горбу упрёт. Где такого взяла?