— Тебе ли говорить мне об усилиях, о поте и крови? Знаком ли тебе счёт? Я потерял семерых убитыми. Двое пропали. Ещё двое тяжело ранены — вот-вот отдадут богу душу. А ты, сколько потеряла сегодня ты? Ни единого! Как же так? А я скажу тебе как: вся грязная работёнка досталась нам. Покуда вы гоняли по кустам торгашей и рабов, мы дрались с гильдейцами, а эти парни знают с какой стороны браться за меч. А вы даже не сумели вскрыть эти чёртовы ящики… До сих пор мы не знаем, что там внутри. Быть может, там медь? Иль черепица? Иль камни? Что скажешь? Будет ли Папа доволен, когда узнает, что эти чёртовы ящики набиты речной галькой?
— Мне плевать, что там… Я получу плату вне зависимости от того, чем набиты эти ящики: золотом, каштанами, или быть может, ослиным дерьмом.
— Ты говоришь, как наёмник. А как же общее дело?
— Я разделю с тобой скорбь, ежели в ящиках за место серебра окажется дерьмо, — улыбнувшись, сказала Тигида, — но монетой не поделюсь.
Они разделили лошадей – двух оставила себе Тигида, остальных взял Ягелон, – и, простившись, разошлись в разные стороны: Тигида пошла на восток к Гарям, а Ягелон отвернул к Косматой Гряде, в двух верстах от которой начиналась Ведьмина Топь – мрачное и недоброе место.
— Удачи тебе, Ягелон. Надеюсь, твоё недоверие не сослужит тебе дурной службы, — бросила на прощание Тигида, ясно давая понять, что она знает истинную причину по какой Ягелон изменил маршрут.
— Не знаю о чём ты, Тиги… Но и тебе желаю удачи и лёгкого пути. И до встречи, до скорой встречи, куколка. — Он послал ей воздушный поцелуй, хохотнул и отвернулся.
Та, что плачет у болот 1.1
Полуночным татем, прокрался неприметный вечор. Солнце так и не взыграло на мрачном небосклоне, не воспламенило серого горизонта закатным огнём, не облило сумеречный холст буйством красок. Низкое, разбухшее небо, утеснённое полуистлевшими облаками, больше походившими на рванные стяги, неприметно погасало. Ещё доносилась отдалённая канонада, точно звуки далёкой сечи, ещё озаряли густеющий сумрак редкие фиолетовые всполохи змеящихся молний. Увлекаемая крепнувшим ветром, гроза медленно кочевала на запад к отрогам Великого Северного Хребта.
Многажды зачинался дождь, но всякий раз после недолгих, немощных усилий сходил. Меркнущий лес дышал навязчивой пряной сыростью. Холодало.
Ещё затемно они должны были выйти на потайную тропу, ведущую к гатям, но супротив того, растянувшись цепью, пятнадцать молодцов и четыре навьюченные добром коняги уныло волочились то чащей, то редколесьем в не известном направлении. И с каждым шагом становилось ясно, что случилось непредвиденное и даже не возможное: они заплутали, заблудились там, где прежде ни раз бывали.
Люди вымокли до нитки, истомились, но терпеливо шагали за проводником Эльфгаром по прозвищу Большая Ступня, бывшем лесничим барона Териуса де Гламоргана. Болтовня на ходу не приветствовалась, да и не способствовала сбережение оскудевших сил, но всё ж изредка они переговаривались меж собой, обменивались с ранеными товарищами бодрящей шуткой, звучащей всё менее вдохновляюще, и горькой флягой; кое-кто, теряя терпение, начинал роптать и к голосу его всё чаще прислушивались.
Закусив травяной стебелёк, Ягелон плыл погружённый в хмурые думы. Убранное в мешок снаряжение, давно не теснило груди, но сердечная тяжесть не вьюк – её так запросто с плеч не сбросишь, не взвалишь на послушный конский хребет. Нечто необъяснимое томило его и дурные мысли не давали покоя. Он снова и снова мысленно проходил путь от Вороньей Горы и не помнил промаха. Он никак не мог взять в толк, каким образом они заплутали, где повернули не туда, ведь короткий путь этот был многажды ими исхожен.
«За место того, чтобы, греть измокший зад у костра, есть жаркое и пить горькую я вынужден тащится чёрт знает где, — злился Ягелон, браня и себя и проводника Эльфгара. — От Вороньей Горы до Ведьминых Топей рукой подать: как можно было ублудится в трёх соснах? Коли бы по меньше налегал на хмель, да смотрел бы, куда ступаю, так явно бы приметил неладное. А я что? О чём думал я? В облаках летал. О чужом думу думал. Борол алчного своего демона, готового и брату горло перегрызть. И что теперь? Что если по утру орденские ищейки наступят нам на хвост? Тогда что — виселица? Нет уж, нет уж, прочь чёрная мысль, прочь, изыди из головы моей!».