— Хоть бы и сам Нечистый на ухо каркнул, где мы, — в пол голоса пробурчал Ягелон, оглядывая, ущерблённую овражком, пышно травную елань.
— Нечистый может, но к добру ли? — сказал Редвальд.
Из-под гущи ветвей вынырнула чёрная тень, брызнула в лицо, точно гигантская клякса, испуганно крича, скользнула над макушкой, царапая лысый череп когтями, шумно ударяя встревоженным крылом. Ягелон шарахнулся в сторону, точно укушенный гадюкой жеребец, бранясь последними словами, отмахнулся от «бесовской курицы». В руке меж пальцев застряло смоляное воронье перо.
— Чур меня, чур меня, — дёрнувшись в сторону, воскликнул перепуганный Редвальд и, спотыкнувшись о древесный корень, повалился в кусты. Тяжело дыша, он трижды спешно осенил себя святым знамением и только потом, кряхтя, принялся выбираться.
— Лепечешь как баб: слушать тошно, — укорил его Ягелон и подтолкнул в спину. — Ступай, ступай, чего застыл, как вкопанный.
— Будь я проклят, ежели сделаю ещё хоть шаг, — в сердцах проговорил Малыш Рениган, прислонившись к осиновому стволу.
— Заткнись и ступай, — бросил за спину Ягелон.
У Ягелона имелся на Малыша не малый зуб: накануне Большого Дела, будучи не трезв, Рениган болтал недозволенное, вёл себя слишком вольготно и даже развязно. Ягелон быстро привёл его в чувство и обещался припомнить, и вот теперь не без удовольствия припоминал при каждом удобном случае.
— Делайте что угодно, но дальше не двинусь, — заявил Рениган, отхаркивая подбитым лёгким кровавую мокроту.
Крайнее бессилие наделило его отважную душу бесстрашием. Ещё утром во время налёта в пылу драки один дородный купчишка – косая сажень в плечах, хорошенько огрел его безменом по хребту, едва дух не выбил. Короткая кольчужка, самопальный нагрудник, да кожанка не спасли ребра от слома, а нежных лёгких от ушиба: теперь ему приходилось цедить воздух маленькими глотками, и каждый вдох родился, аки дитя со вскриком и болью; когда же находил кашель, он едва не терял сознание.
— Что угодно? — хитро сощурился Ягелон. — Добро! Привал! — скомандовал он.
«Слава Богу, что привал, — подумал про себя Малыш Рениган. — Но теперь, к бабке не ходи, заест меня Ягелон, как моль ветошь».
— Ты как, брат? — склонившись над товарищем, спросил сердобольный Вилаф по кличке Череп, худой, точно скелет, вырванный из Пляски Смерти, низенький, узкоплечий, с тонкой шеей и увесистым лобастым черепом.
— Хреново, Череп, — признался Рениган, ощупывая раненый бок и вздрагивая при каждом касании. — Я как проколотые меха: воздух, кажись, разом из двух мест выпирает.
— Это как?
— Выпирает из двух, так сядь на пенёк — будет выпирать из одного, — шутил Дегмунд Пузырь.
— Пошёл ты, хренов шутник, — сквозь зубы бросил Рениган. — Тебя бы так, лешего, по хребтине огрели, в миг забыл бы как скалится.
— Череп, метнись до Ступни, пущай сюда прёт, — скомандовал Ягел. — А ты, Эдрик, погляди, где там наш хвост волочится.
Вилаф и Эдрик разошлись по разные стороны, а все, кто остались на поляне, побросав вещи, повалились наземь. Заохали, закряхтели, точно старики, согнанные злой старухой с печи.
— А вы чего телеса по земле расплескали: никак самые уставшие? — спросил Ягелон.
— Есть немного? — признались дружно.
— Я не спрашивал сколько есть. Говорю, расплескались чего прежде времени? Расседлайте лошадок и напоите: они-то уж по более вашего притомились.
— И вправду: дальше ходу нет. И глазом не успеешь моргнуть, как темь ляжет, что у коня во срамной кишке, — подметил Дегмунд Пузырь, снимая поклажу и складывая её на земле.
— Бывал что ли? — спросил Редвальд.
— Довелось мне как-то сиживать в Козлиной Башне…
— В Эфесе?