— В Гринвульде. В Эфесе тюрьма в Козьей Башне. Так сдаётся мне, у коня во срамной кишке и просторнее и чище. А уж какой там харч, — Дегмунд осенил себя святым знамением Спасителя, — не приведи Господь в человечьем обличии вкушать такое непотребство. Помнится, за три месяца, покуда братец мой собирал положенный штраф, отощал я на треть… а как вышел, все меня перестали узнавать. Вот глядят, глядят, а руки на встречу не тянут. И только представь, Якуб, сучий сын, корчмарь из «Пенного Бражника», что на Портовом Углу, не признав, отказался мне в долг наливать. Плати, говорит, подлый двойник, а нет, так проваливай к чертям собачим. Ну, я ему в харю-то и сунул, опосля же…
— Хорош трепать, Дегмунд: башка кругом. Все мы нынче там, в глубокой конской срамной кишке, — пессимистично заметил Рениган, утирая пот и отхлёбывая из фляги креплёной настойки.
— Язык прикуси, — сказал Ягел, затем подошёл к Малышу и, неприметно схватив его за ухо, злобно шепнул: — скули молча, не смущай люд.
В лицо ему бросилась краска… Охваченное гневным порывом бешено взыграло утомлённое сердце; поспешные, сильные толчки его отозвались болью в груди, спине и раненом подреберье. Он отпустил из фляги глоток и, опираясь о ствол, корчась от боли, сполз на землю. На душе его гадкое раскинулось болото: награбил пустяк, получил рану; да ко всему прочему от самого перекрестья не покидало странного рода чувство: будто кто-то или что-то идёт за ним след в след, дышит в спину и пялится из-за куста. Покуда день не смежил очей, страх в его душе не имел силы, разве что волнение, теперь же, когда порядком смерклось из таинственных глубин души казало мерзкую свою морду проклятая гадина.
— Эй, Малыш, раздобрись глотком, — учуяв запах настойки, шепнул Редвальд.
Малыш молча сунул ему под нос флягу, тот бережно пригубил раз-другой и с благодарностью вернул.
— Огня бы высечь, — заикнулся Редвальд, — мрачновато как-то.
— Так высеки, чего попусту треплешь, — сказал Ягелон, ходивший вокруг и оглядывающий поляну. — Заночуем здесь. Сдаётся мне, что до темноты лучшего места нам всё равно не сыскать.
Странное томленье моментами нападало на него, овладевало душой, чинило беспокойство. Ни раз в пути Ягел ощупывал под рогожей тяжёлую угловатую кладь, и сердце его до времени успокаивалось. Вот и сейчас, вновь убедившись, что заветные ларцы на месте, он отодвинулся в сторонку, присел у обочинки под малиновый кусток и запалил трубку — лучшую отдушину. Табачные пары воскурились над главой, подхваченные сквозняком поплыли вдоль пространной тропы. Гнедой, учуяв пахучую дымку, переступил копытцем, фыркнул, сдвинулся.
Пока Редвальд мастерил факелы, Дегмунд Гусь, достав кремень, кресало и трутовик, добыл огня. Первый приготовленный факел взял себе Ягелон и отправился оглядеться, другие — разошлись по рукам. Жёлтым светом затянуло неприметную лесную проплешину, лес очертился неприступным кругом. И сразу стало как-то светлее, и теплее, точно в кромешной тьме ночи вынырнула из-за облаков серебренное око луны. Потянуло чадом.
Позади из-за кустов, сквозь треск ветвей, доносилась знакомая брань: это Келмар, Дурин, Хрольф и Фрод тащили раненых Вермунда и Трута, продираясь сквозь кусты. Первым на поляну вынурнул Фрам и Эдрик.
Тем временем вернулся Вилаф Череп, а с ним и Эльфгар Большая Ступня и остальные. Ягелон поднялся и отошёл с ним в сторонку.
— Ну что, следопыт хренов, сечёшь место? — напористо повёл речь Ягелон.
— Я, я… — принялся заикаться Эльфгар, — ума не приложу…Я облажался, Ягелон…
— Быть может, от того и не приложишь, что его кот наплакал? Сукин ты сын, Эльфгар… теперь мне понятно отчего тебя хозяин выпорол как собаку, опосля в поле выпустил на все четыре стороны. Знаешь, что делают с теми, кто ни Богу, ни чёрту не полезный?
— Я, я могу…
— Что ты можешь, я уже видел…Такое будет моё слово: ежели ты завтра нас на путь не выведешь – век твоей неприкаянной душе по этому лесу колобродить. Уразумел?
Эльфгар закивал.
— Мне бы токмо на горку подняться, а там я сразу….
— Что ж, кидай свои кости, где приглянется. На хмельное не налегай, поешь и выспись, силы тебе понадобятся. А с рассветом – в путь дорожку.
Выставили дозор. В свете факелов на скорую руку разбили лагерь. Расседлали лошадей, напоили вдосталь, стреножили, пустили в сутемень пастись на лесную траву. Раненых Вермунда и Трута уложили поверх потников на траве подле ларцов. Вырыли неглубокую ямку, нарубили дров, развели неприметный костерок. Из ручья под покатой горкой натаскали воды, котелок усадили на огонь и заварили жгучего благодатного кипятку, принялись варить похлёбку.