— Я-то знаю… Свободен тот, кто выбрал себе в удел смирение, кто не бунтует на Бога и людей, а имеет тишину и мир в сердце, и ум непраздный. Один тот свободен, иной же – пленник самого себя, греха и Отверженного!
— Нет, нет, всё это слишком сложно, чтобы быть правдой… А истина проста, аки мой дырявый сапог. Свободен тот, у кого сердце полно, у кого оно поёт и ликует, тот, кто не боится жить, кто вдыхает жизнь полной грудью, кто тонет в наслаждение и живёт чувствами, тот по-настоящему свободен… А нищета — лютый враг свободы, самые страшные узы, какие токмо есть на земле… Быть свободным это значит иметь средства и время, время на то, чтобы тратить эти средства….
— Несчастный ты человек, Годфри…красивый, молодой, но такой несчастный человек.
— Я вполне счастлив и доволен собой. И стану ещё счастливее, когда вновь увижу моих братьев и сестёр, вернувшихся с большака, с мешками, набитыми серебром и руками, обагрёнными проклятой кровью торгашей и лицемеров, а также тех, кто охраняет их хрупкий мир.
— Сколько из них не вернётся на этот раз?
— Увы, человек смертен…
— Увы, человек безумен…
— Но лучше уж помереть так, с оружием в руках, на сытый желудок, чем век пресмыкаться в голодном страхе, жуя хлеб, испечённый из древесной коры. Довольно. Пожалуй, я пойду, матушка…Что-то голова вспухла… К тому же, кто-то ведь должен блюсти это Богом забытое место.
— Да, да…ступай…
— Благодарствую за хлеб и сыр, он чудесен, как и беседа с вами…
— Это не место Богом забыто, это ты пребываешь в забвении. Но на всё Его святая воля…
Лесной хутор 1.3
1.3
Неприметно рассвело. Бледная синь утра рассеяла мглу, вернула округе ясный и привычный облик. Сбросив под корни черноту, точно негожее убранство, очертился вековой лес, – стройный, рослый, зеленогривый. Выкатились из сумрака седые, поросшие мхом валуны, в полуночном громе представлявшиеся больному воображению забавой горных великанов. Выпрямилась, смахнула хладную, липкую тень крутая, поросшая робким молодняком Галкина Горка. Сдунуло туман из сырой овражины, откуда звонкий, прозрачный тускнел ручей, и, потаённая, выступала на свет рукотворная лесная обитель.
Под горой близ ручья, окружённый многовековыми древами-великанами, точно разросшийся гриб коренился пространный, приземистый сруб. Не белённые, тусклые стены его, с малыми, мутными оконцами, были увиты лозой, а низкую, спускающуюся почти до самой земли двускатную крышу обнимал цветущей пуховой зеленью дёрн. Над холмистой кровлей курился сизый дымок: топилась печь – горячее, пламенное сердце жилища.