В те дни матушка жила вместе с супругом, бывшим златоруким печником, старым промысловиком, дедом Рутгером. Позднее с ним злоключилась беда: во время обхода охотничьей тропы, старика порвал медведь-шатун. Маркус и Игумен отыскали его на дне овражка, едва живого. Матушка лечила его травками да кореньями, отварами да зельями, строгий пост держала и все ночи проводила в молитве, просила Боженьку излечить родную душу. Первые недели старик был на грани, потом вроде бы пошёл на поправку. Как-то он разбудил, прикорнувшую было матушка средь ночи, у него снова открылись раны и начался сильный жар. Иссушённый болезнью, томясь огнём, он испросил прохладного квасу. И когда матушка вернулась к нему с полной чаркой, он сделал глоток, утёр пот со лба и молча отошёл. Так матушка осталась жить одна. Вот так и жила она в глухой чащобе с Господом и двумя десятками разбойничьих душ.
Забот и дел имелось предостаточно, хотя никто его не принуждал и не обязывал, всё шло по собственному разумению, от сердца и доброй воли. Это была забота, проявление любви к товарищам, искреннее чувство, хотя и были среди братии те, кого он недолюбливал.
Как только достаточно рассвело, он дважды обошёл лагерь, сперва ближний, а затем и дальний периметры, проверил ловушки. Убедившись, что не званных гостей по близости нет, он вернулся в лагерь и, чтобы не сидеть праздно, а скоротать медленно тянувшееся время, принялся за обычную повседневную работу. Нарубил и натаскал дров в большой дом или, как они полюбовно называли его, «чертог братства». Натаскал из горного родника воды для матушки, в хлев, кухню, дом, в баню и отхожее место. Подготовил баню, зная, что уставшим товарищам добрый пар подчас важнее снеди. Сходил до ручья, проверил сеть, вытащил несколько попавшихся форелей размером чуть больше ладони. После, передохнув, метал ножи и недолго упражнялся с мечом, рубил здоровой рукой Адельвульфа, так в лагере называли глиняного голема, на котором отрабатывали удары.
Наконец притомившись, ощущая в теле приятную усталость, а в душе покой от чувства выполненного долга, Годфри присел на качели, баловства ради смастерённые рукодельцем Дурином на именины Лорри, и принялся сызнова начинять трубку табачком.
— Ну что, притомился, трудяжник? — ласково сказала матушка.
— Разве что самую малость. Силы во мне, что в быке, но вот в сон клонит, аки обожравшегося кота.
— Может вздремнёшь?
— Не хорошо дремать, когда спина голая.
— А чегой-то она у тебя голая, шубку вон волчью накинь, — шутливо заметила старуха.
— Это я образно, матушка… Я о том, что не добро дремать, когда на твоём попечении старушка да калека.
— Ишь ты, значит это я у тебя на попечении? Шестьдесят зим у Спаса за пазухой была, а теперича у тебя?
— Ты, матушка, разумей как хошь, а я за тебя перед товариществом в ответах. И за Милли также… Как он кстати?
— Зайди да глянь. Спит. И, даст Бог, проспит до зари.
Они умолкли. Немного постояли в тихую, услаждаясь пеньем, пробудившийся вдруг птички. В лесном безветрии табачный дымок густо окутал Годфри, как кадильный пар икону. Матушка отмахивалась от противного духа березовой веточкой.
— Что делать будешь, труба печная?
— А что положено, то и буду – блюсти ваш покой. Пойду поброжу кругом, лес послухаю, от сидения веки пудовые смыкает…
— Эх, милый, если б токмо можно было приобресть покой блюдением человеков. Перекусил бы чего наскоро, да и топал.
— Перекусил бы… Есть что?
— А когда это у меня не было? Кашу будешь?
— Овсяную?
— Овсяную… Доброго овса вы мне запасли, чудного овса…
— Ты, матушка, лишнего не спрашивай… Когда это я от твоей каши морду воротил!
— Так пойдём, чего попусту трепаться… Бросай эту свою зловонную свистульку…
— Э, не…
— Чего?
— Душно у тебя в хате…А из меня от суеты пламя так и прёт…
— Ну так, погодь здесь, я вынесу…
— И то не годится. Ты мне, матушка, не прислуга. Пойдём, сам возьму да на воздухе поклюю под птичью трель: так по более зайдёт.
И они потопали к избушке, а позади них в припрыжку скакал Мордаган.