Он не мог угадать каждого, но кое-кого признал без особого труда. Сердце стало биться спокойнее, когда он досчитал до десяти. «Десять ушло, десять пришло: доброе число, — подумал Годфри, — А сколько раз было иначе? Быть может, права старуха: недоброе ремесло мы себе избрали? Но разве лучше всю жизнь в страхе пахать землю или от рассвета до заката потеть в мастерской? Что может сравнится с этим волнением всякий раз захлёстывающим тебя и бушующим в крови? Что может быть лучше?»
Годфри достал свой рожок и протяжно прогудел в него. И тут же в ответ раздался знакомый звук.
1.5 Лесной хутор
1.5
Они воротились к вечеру, когда закатные лучи, на диво проклюнувшегося светила ласково поглаживали мохнатые лапки лиственниц и колючки старых елей.
«И солнце выглянуло из-за туч, чтобы встретить нас», — говорила Лорри, и все приятно щурясь, подставляли усталые лица солнечному теплу.
Дорогой на них вышло кабанье семейство: Тибальд и Маркус добыли каждый по зверю средних размеров, и Хемра, как раз решившая снять тетиву, метким выстрелом достала подсвинка.
«Добрый знак, добрый: Господь нас любит», — решили они.
От горы Святого Арнульфа путь потёк веселее, ибо по ту сторону ручья начинался предгорный край, давно ставший им домом и убежищем, где пролегали их охотничьи тропы, где им ведома была каждая пядь земли, всякое дерево и всякий камень. Здесь души покинуло томительное чувство тревоги, не оставлявшее их долгие часы и державшее натруженные тела собранными, и сразу по ногам ударила слабость. Обратно они еле плелись, осаждаемые навязчивыми расспросами неугомонного Годфри.
— Я смотрю, ты хорошо отдохнул, — сказал Игумен.
— С чего это ты взял? — спросил Годфри, недопонимая.
— Много болтаешь, а болтовня присутствует там, где есть излишек сил.
— Я не спал крайнюю ночь. А до того…спал урывками не по долгу.
— Неужели, — вставила Хемра, — нам тебя пожалеть?
— Жалость — поганое чувство: оставь его себе…
— Чего же ты хочешь взамен своих страданий? — усмехнулась Хемра.
— Любви и уважения…
— Ты непременно получишь их, брат, как токмо мы окажемся в городе, — сказал Тильдо
— Вряд ли то, что даёт шлюха можно назвать любовью и уважением, — усомнилась Хемра.
— Откуда тебе-то знать, что даёт шлюха? Тоже пользуешься их услугами?
— В отличие от тебя Тильдо, я всегда говорю о том, что знаю…
— Ишь какая…
— С тех пор как вы уехали я был буквально заперт в этой чащобе со сварливой старухой и калекой. Ты думаешь это легко? — проговорил Годфри.
— Молись, чтобы Минкель не услышал твоих слов и не передал их Матушке, — сказала Тигида.
— А что я такого сказал, она сама себя кличет старухой…
— Сама себя она может именовать хоть дьяволом, но тебе следует отзываться о ней более учтиво, — докончила Тигида, и дальше до самого дома они ехали в тишине.
Они воротились с западной стороны, и вышли прямиком к хутору Матушки, тем же самым путём, каким оказались здесь пять лет тому назад.
Вынырнув из лесной гущи на просторную елань, Тигида и Игумен первые увидали Матушку: точно заранее проведав у птиц Божьих о их прибытии, она вышла к плетню, чтобы встретить непутёвых и горемычных своих соседей.
— Вот она моя потерянная совесть во плоти, — улыбнувшись, негромко проговорил Игумен. — Откуда она знает, когда мы появимся?
— Она многое знает, — ответила Тигида, готовясь приветствовать Матушку.
— Быть может, она говорит со звёздами?
— Она говорит с Богом… Здравствуй, Матушка.
— Милостив Бог: здравствую, — ответила Матушка, — здоровы ли вы, грешное непутёвое племя? — И, ощущая волнение в сердце, она принялась внимательно оглядывать подходящих.
— Милостив Бог наш: все целы.
— Подранки есть?
— Есть…
— Сурьёзное что?
— Не так что бы…
Подходящие в свою очередь приветствовали Матушку, каждого она споро оглядывала, кратко расспрашивала, давала указания, что наперво сделать и кому в каком порядке явится к ней.