— Я вам баню истопила, — сказала матушка под конец, — Годфри всё уготовил, а я истопила…Но шибко, шибко: глядите як бы не упарится. Парубки наперво, девчата опосля.
— Низкий вам поклон, Матушка, — сказала Тигида, и поклонилась.
— Ну, ступайте, черти чумазые, воней непристойной смердите, сил нет.
— Чем же смердим, Матушка? — спросил шедший последним Минкель, частый собеседник старухи и почитатель всех её талантов.
— Смертью, старый, грехом нераскаянным, — проговорила она чуть слышно.
— Такое водицей не смыть, лютым паром не высушить, — сказал Минкель, почёсывая сопревший под шляпой затылок.
— Такое смывается жертвенной кровью, иль великим плачем. Но плакать, старый, ты не умеешь, да и крови в тебе уже поди полторы чарки…
— Скажешь тоже, Матушка…
— Ступай, ступай с глаз…
И они разошлись, каждый по своим делам. А дело у всех было одно: наперво стащить с натруженных телес ратное железо, помыться, соскоблить пот и кровь, переменить бельишко да платье и готовиться к ужину. «Ох уж и выкушаю сегодня от души хмельного», — царила в разбойничьей душе приятная мысль и от нетерпенья чувствовалась во всяком движенье какая-то суета.
Скинув доспехи, Тигида сама отвела Белогривку к конюшне.
Там она встретила Ангуса, двоюродного брата Лорри, бывшего здесь за конюха. Это был рослый кареглазый мальчик, лет двенадцати, с красивым добродушным лицом и открытым взором. Его любили все за отзывчивость, доброту и необыкновенное трудолюбие, какое воспитала в нём нелёгкая жизнь. Ангус был сиротой, отца его зарезали в таверне, когда он поехал на ярмарку, чтобы продать своих гусей, а мать забрала хворь, старшие братья кто пропал, кто погиб на войне и кроме Лорри у него не было никого. Он долгое время жил на улице, спал в ночлежке, но однажды встретив его Лорри увела с собой.
— Почему ты всегда сама ходишь за ним? — спросил Ангус с некоторой досадой. Он стоял у коновязи и чистил каурого рысака.
— Он всю дорогу нёс меня на своей спине: должна же я выразить ему свою благодарность, — ответила Тигида.
— Зачем же тогда здесь я?
— О, у тебя много работы…
— Не так чтобы много. Маркус и Тильдо тоже ходят сами, к тому же Лорри помогает мне. Я думал, ты не доверяешь мне, — во взволнованном голосе мальчика послышалось огорчение.
— А разве девушка должна доверять юноше, особенно такому красивому юноше, как ты? — улыбнувшись сказала Тигида.
Ангус сконфузился, потупил взор, и, чтобы дольше не смущать юнца, Тигида продолжила обтирать Белогривку.
Они перекинулись ещё несколькими фразами, и дальше работали в тишине.
— Ну вот и всё, — покончив с Белогривкой, сказала Тигида. — Увидимся за столом.
— И вовсе я не красив, — кинул он ей вдогонку, — не подобает так шутить…
— Я вовсе и не думала шутить, — не оборачиваясь, отозвалась Тигида.
Баня стояла в отдалении, спрятавшись среди ивняка, там, где ручей давал крутой изгиб и углублялся на сажень. В этом углублении всякий раз после перегрева любили купаться. Сруб был не велик, за раз в нем могло поместится не более трёх человек, поэтому разделились на очереди. Первыми испытать жар отважились самые крепкие и здоровые: Маркус и Игумен.
Тибальд отправился к Матушке, чтобы она осмотрела его подраненную руку. Тем временем Годфри и Ортис принялись подготавливать к жарке кабанчиков. А Хемра отправилась к Матушке за зельем для Улли. Медведю предстояла не большая операция на крайней точке, где застрял наконечник стрелы. Улли плохо переносил боль и в такие моменты становился плаксивым и буйным, чтобы не рисковать ни здоровьем Матушки, ни успехом операции было решено на время успокоить великана.
Улли лежал на топчане на животе и, уронив здоровенную, точно тыкву, голову в голос постанывал: рана на ягодице болела не переставая, а то зелье, что он выпил ещё утром уже переставало действовать.
— Улли, ты должен выпить это, — сказала Хемра, подавая брату лиственничную чару.