В центре — точка.
— Это ее сигнал, — прошептал Костя.
Я приблизил изображение. Точка пульсировала в знакомом дворе, но когда камера развернулась, стало ясно — это не реальность. Трава там была слишком зеленая, тени — слишком четкие. А посреди двора стояла Джолин, гладила черного кота — точь-в-точь такого, как на крыльце у Федора.
Фёдор дёрнулся к столу так резко, что стул отъехал и ударил меня в колено. Его рука, сжимавшая клавиатуру, взлетела и обрушилась на бок системного блока. Пластик треснул. Он другой рукой рванул пучок кабелей — мониторы моргнули, сеть линий и узлов дрогнула, словно живое, и на секунду исчезла.
— Папа, — сказал Костя. Он даже не повысил голос.
Левая штанина у него была аккуратно подвязана над пустой голенью, костыль впился в пол, и это «тук» почему-то прозвучало громче удара клавиатуры. Шумы вентиляторов стихли. В комнате стало слишком тихо.
— Ты не понимаешь, — выдохнул Фёдор, не оборачиваясь. — Ты лезешь к людям в головы. Это нельзя. Это… — он закашлялся, будто слово застряло в горле, и ударил ещё раз. Крышка корпуса повисла, как сорванная крышка клетки.
Я поймал себя на том, что тоже подался вперёд. Внутри всё сжалось: на экране секунду назад была Джолин. Беспомощная злость Фёдора была понятна, и в то же время — бесполезна.
— Нельзя? — Костя опёрся плечом о косяк. Тень от него тянулась до столов, ложилась на разбросанные провода. — Ты поздно вспомнил про «нельзя».
Фёдор развернулся к нему и наконец заметил меня. Его взгляд был такой, будто он хочет извиниться и одновременно спрятать меня от того, что мы уже увидели. Но он только кивнул едва заметно, вдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и, обойдя стол, схватил системный блок двумя руками, словно хотел вырвать из стола саму сердцевину «Зеркала».
— Папа, — повторил Костя, и в этом «папа» появился металл. — Положи.
— Я сожгу это, — Фёдор выпрямился, прижимая к груди тяжёлую коробку. — Я тебе клянусь, Костя. Я всё это сожгу. Лучше сейчас, чем потом…
— Оно уже не здесь, — тихо сказал Костя, кивая на кромку корпуса. — Зеркало там, где смотрят.
В тот же миг верхний монитор, который, казалось, был отключён, ожил. Экран показал наше помещение — мы в нём, как в отражении. Я увидел себя, изогнутого над столешницей, и Фёдора с чёрным прямоугольником в руках. Отражение реагировало с задержкой в пол-мига.
— Не смотри! — Фёдор метнулся, тянулся, чтобы выключить монитор, ногой отталкивая табуретку. — Не смотри, ты понял?!
— Зеркало — это не компьютер, — сказал Костя, подходя к столу. — Это поле. Пространство. Оно возникает там, где два взгляда встречаются и не отворачиваются. Он поднимает тебя, как мокрую плёнку из воды, и отпечатывает на свету.
— Бред, — выплюнул Фёдор. — Я видел твой код. Я видел твои чертовы сервера. Ты придумал себе философию, чтобы оправдать…
— Я видел твой страх, — спокойно перебил Костя. — Ты думал, я не узнал? Что я не «подключался» к тебе? — он повернулся ко мне, будто объясняя. — Он много раз пытался уничтожить мою машину. Вначале — молча: выключал рубильник ночью, выдёргивал провода. Смешно, правда? Как будто из мыслей что-то можно выдернуть физически.
Фёдор поставил блок на стол так аккуратно, будто это всё ещё было что-то живое и ломкое, и наклонился к монитору, закрывая его собой.
— Ты использовал Джолин, — сказал я. Голос мой прозвучал глухо. — Она рассказывала про твою улыбку, и я… — слова рассыпались.
— Я не «использовал», — Костя глянул на меня поверх очков, и я вдруг заметил в его зрачках неровный бликующий ободок — как у человека, который слишком долго смотрел в свет. — Я предложил ей посмотреть. Она не отвела взгляд.
— Это всё игра словами, — Фёдор ударил по столешнице кулаком. — Ты подключаешься к людям. Просто скажи это нормально. Ты лезешь им в головы и… и меняешь их.
— Все меняют друг друга, — мягко сказал Костя. — Даже когда молчат. Особенно — когда молчат.
Он протянул руку — и не к клавиатуре, а к самому воздухy над столом. Как будто касался чего-то, что было видно только ему. Экран, казалось, почувствовал движение: кадры с «карты» совпали с тем, что находилось вокруг — столы, разбитый корпус, наши фигуры. Но теперь это было не зеркало комнаты. Это была комната, собранная из чужих воспоминаний — цвета тоньше, чем у реальности, запахи резче, чем должны быть.
Фёдор замер, рука его так и осталась повисшей, палец — в миллиметре от кнопки питания.
— Не надо, — сказал Костя уже без улыбки.
— А если я уйду? — спросил я неожиданно для себя. — Если просто уйду и забуду?