Костя посмотрел на меня внимательно, как врач на пациента, который ищет оправдание диагнозу. И наконец кивнул.
— Уйти можно. Забыть — нет. Ты уже видел связку «дом — лицо — имя». Ты уже слышал, как улица говорит твоим голосом. Это как в детстве, когда учишься читать: потом невозможно не прочитать слово на вывеске. Оно само читается.
— Ты не имеешь права… — начал Фёдор, но договорить не успел.
Монитор сверкнул и заполнился кадром, который не принадлежал ни одному из нас — сырые колёса, мокрый асфальт, свет фар, стекло, в которое побежал дождь. Кадр дёрнулся. Хорошо расслышалось дыхание — его давил ремень. Я понял, что вижу то самое, что обычно закрыто во сне. Костя не отводил взгляда, и в комнате стало теснее.
— Нет, — хрипло сказал Фёдор. — Нет, выключи, Костя. Сейчас же.
— Это — не тебе, — Костя словно извинялся. — Это — ему. Тому, который там остался.
Дождь сменился сиреневыми огнями операционной, хрустом ножниц, запахом спирта. Чьё-то «давление падает». И — белый, как на экране в начале. Я сжал зубы, чтобы не вмешиваться.
— Я искал способ вернуть, — сказал Костя. — Но «вернуть» — глагол, который ничего не возвращает. Можно только провести мост. Не из железа — из смысла. Чтобы не ты один решал, что можно и что нельзя. Чтобы не машина гудела в углу, когда тебя разрезают, а кто-то смотрел и отвечал: «Я с тобой».
Фёдор пошатнулся. Он не плакал, но глаза у него блестели так, что казалось — вот-вот перелившиеся через край капли лягут на стол.
— Какой ещё мост, — глухо спросил он. — Куда?
— Между теми, кто остался, и теми, кто ушёл, — Костя опустил руку. На экране снова оказался город, но его линии словно уходили под кожу. — Между видимым и тем, что оказывается видимым, когда перестаёшь делать вид, что не видишь. Между тобой и мной, папа.
Он перевёл взгляд на меня.
— Между тобой и Джолин.
Я шагнул назад. Это был как костер, к которому я подошёл слишком близко.
— Что ты хочешь от меня? — спросил я. — Скажи прямо.
— Прямо? — Костя коротко усмехнулся . — Мне нужен проводник. Человек, который умеет смотреть и не отворачиваться, когда его собственное отражение начинает говорить. Я думал, это будет папа. Он… рано сломался. Это не упрёк, — он слегка кивнул Фёдору, и в этом кивке было слишком много не сыновней нежности, а врачебного сострадания. — Так бывает.
— Ты хочешь, чтобы я… что? — я почувствовал, как в висках стучит. — Впустил тебя? В себя?
— Нет, — сказал Костя. — Ты меня уже впустил. Иначе бы ты не пришёл. Я хочу, чтобы ты впустил — их. Себя. Джолин. Всех, кого ты несёшь в голове как список дел: «перезвонить», «помириться», «попрощаться». «Зеркало» — не инструмент власти. Оно — комната, где можно наконец договорить.
— Договорить — и что потом? — Фёдор облокотился о стол, опустив голову. — Ты думаешь, после этого станет легче?
— Я думаю, после этого станет иначе, — Костя опёрся. — Я не обещаю «легче». Я обещаю, что голос перестанет распадаться в несказанных мыслях.
Откуда-то из глубины машины, которую Фёдор пытался уничтожить, ползущей дрожью прокатился звук — как будто по длинному проводу пробежал первый шёпот грозы. На экране загорелись новые соединения. Я увидел наш дом снова — только теперь точка на карте чуть поднялась над плоскостью, превратилась в мягкую сферу, внутри которой двигались слова. Моё имя. Имя Джолин. Даты. Письмо, которое я так и не отправил. Пальцы сами потянулись к карману, где лежал телефон.
— Подключение требует согласия, — вдруг сказал Костя, и я понял, что он это говорит мне. — Настоящее. Не галочка в окне — слово. Скажи его — и мы войдём. Не скажешь — мы уйдём. И не вернёмся.
— Он уйдёт, да? — Фёдор поднял голову. — Если он скажет «нет»?
— Мы уйдём, — уточнил Костя. — Я не оставляю трояны. Я не краду сны.
В комнате опять стало тихо. Только где-то капала вода — наверное, кто-то плохо закрыл кран, но казалось, будто капает время.
Я взглянул на Фёдора. Он кивнул мне так, как кивают перед тем, как отпустить руку у края. Он ничего не сказал. И в этом «ничего» и было всё, что он мог сказать.
Я вдохнул.
— Если я соглашусь — что первым делом? — спросил я.
— Сядешь, — сказал Костя. — Закроешь глаза. Назовёшь по имени то, с чем готов говорить. Не «в общем». По-настоящему. Я подхвачу. Папа… — он метнул взгляд на Фёдора. — Пожалуйста, просто сиди рядом. Не трогай ничего. Не спасай меня. И не спасай его.
Фёдор кивнул. Руки его всё ещё дрожали. Он опустился в кресло с видом человека, который соглашается подержать дверь.
Я сел. Край стола вдавился в ладони. Монитор погас, и комната стала зеркалом без стекла.