Чтобы скрыть желание, от которого зудядят кончики пальцев, я рассказываю шефу о судебной практике в виндикационных спорах, объясняя разницу между ними и признанием сделки незаключенной, и возвращением неосновательно приобретенного имущества. Не знаю, ему интересно, но он внимательно слушает, сместив взгляд на мои губы, и время от времени ставит уточняющие вопросы.
Затем мы едем в аэропорт, где нас ждет Иван Никитич. И я понимаю, что мне жаль прощаться с этим дедушкой с хорошей улыбкой. Сколько приятного он наговорил мне, моим родителям. Я бы хотела себе такого свекра. Он приветствует меня с обновкой, нахваливает меня, и шутливо грозит Владимиру Ивановичу не высылать больше денег на бизнес, если он не будет следить за тем, как я одеваюсь.
Мы тепло обнимаем со стариком. И я с сожалением, но искренне желаю ему счастливого пути.
Мы возвращаемся ко мне, на окраину города. По дороге тоже разговариваем. На какие-то странные темы, типа того, что я буду делать через пять лет, или как я отношусь к новому айфону (никак, мне он все равно не светит), понемногу дистанция между нами сужается, или мне только так кажется?
Владимир достает из заднего сиденья пакет с моим старым пальто, и помогает его донести до дверей подъезда. Срывается снег, большие разлапистые снежинки трудно взлетают с сизого, как глаза шефа, облака к земле. Оседают нам на плечи и тают касаясь лиц.
Я сам не знаю, почему мы останавливаемся у синих металлических дверей. Я уже держу ключ от подъезда в руках, а Владимир все задерживается и не спешит садиться в свой автомобиль.
- Спасибо, - я забираю у него пакет. Приглашать его к себе я точно не собиралась. Да и не имею повода. - До завтра.
- До завтра, - эхом отвечает он, и подходит на шаг ближе. Наши взгляды встречаются, и я тону в его глазах, как в омутах растопленного серебра. И время останавливается, и я даже дышать перестаю. Кажется - еще мгновение и шеф меня поцелует. Он поднимает руку к моей щеке, немного склоняется к моему лицу, и останавливается, пожалуй, ожидая какого-то знака. А я стою столбом и боюсь спугнуть этот миг.
Шеф смахивает с моего носа снежинку еще до того, как она успевает растаять.
- Всего хорошего, Кира, - его голос тоже звучит не так как всегда. Но он уже отпустил меня, и, развернувшись, уверенно шагает к машине.
6
6
- Кира, принесите мне договора с «Эйфория», пора их почитать.
- Они у вас на столе, - я захожу в кабинет. Не для того, чтобы лично и в глаза сообщить такую мелочь. Просто не могу себя удержать. С самого утра чувствую себя так, будто заболела. В мыслях один шеф. И все до одной мысли - неприличные. От его взгляда или голоса внутри все звучит и играет, бездумная улыбка сама себе лезет на губы только я его вижу, и хочется сделать для него что-то особенное, а не просто занести утренний кофе и кипу бумаг на подпись.
В кабінет, как всегда, без стука влетает Маша. На ней сегодня до неприличия короткая туника, и ботфорты до середины бедра. Она выглядит так, будто сошла с обложки журнала, и по тому, как уверенно Маша держит спину, очевидно, что она железно уверена в своей красоте. Неожиданно меня это сильно раздражает, я чувствую как горчит во рту.
А Маша дефилирует к шефу, как всегда незамечая меня, и только убедившись, что он проследил за каждым ее шагом, эффектно поворачивается ко мне, демонстрируя шефу свою подкачанную попу, и распоряжается:
- Выйди, нам с Володей надо проговорить.
Я не знаю, чего я ожидала. Но смотрю на шефа с надеждой. Но он кивает словам Марии:
- Оставь нас, пожалуйста.
Ничего другого не остается, я пячусь на выход. В середине так дурно, так тревожно. И обжигающе больно. На что я надеялась? О чем я мечтала? И главное, зачем? Я никогда не заинтересую шефа. Никогда он не обратит внимание на такую серую мышь как я. Но все равно какая-то частичка меня продолжает надеяться, хватаясь за воспоминание об зачарованых взглядах возле подъезда. Ровно до того момента, пока из кабинета не выходит сияющая Мария.
У нее горят щеки. А губы кривит улыбка. Она выходит из кабинета, и с презрительным взглядом говорит мне:
- Владимир рассказал, что ты возила его деревню, я в шоке! Ты не только серая, как та мышь, так еще и деревенщина, как он вообще на работу тебя взял? - никогда она не разговаривала со мной так пренебрежительно. Я думаю, что сегодня она почувствовала во мне конкурентку, испугалась, что Владимир может не вернуться к ней, раз говорит так грубо. Но эти мысли маячат где-то на фоне других. Он все рассказал ей. Владимир помирился с ней. А может они и не ссорились вовсе. Только показали мне в четверг краешек своей жизни, в которую мне нельзя. Возможно, у них ссоры такие же бурные, как и примирения. Откуда я знаю. Но, я знаю, что сейчас Маша вышла довольная. И она добивает мои надежды: - Мне теперь ему стрес снимать, деревенщина. Не могла сказать его папашке, что ты сирота?