— Думаю, знает, — ответила Дара угрюмо. — И потом, если бы Холдон обрел прежнюю силу — это стало бы заметно, уж ты поверь.
Она, ежась и вздрагивая, смотрела на неприветливое небо.
* * *
От озера доносились далекие крики новичков, резвящихся на воле, но в остальном сад был пуст. Непогода не привлекала, и практеры с теориками попрятались по комнатам, даже в кустах не было видно целующихся парочек. Правда, по саду в экстазе бродил Вонда, время от времени радостно вопя: «Вот ужо скоро будет, а никто из вас, дурной молодежи и не догадывается!» — но почему-то даже Крэй с его шайкой не пытались поймать и разыграть старого ветерана.
Аллея сирени тоже была неспокойной и зябкой. Порывистый ветер сдергивал с кустов мелкие белые цветочки. Часть из них, будто мотыльки на свет лампы, летели на золотые блики и путались в длинных, драгоценным блеском сияющих волосах. Лорелея стояла неподвижно посреди дорожки, и взгляд ее не был устремлен к воротам: оттуда больше некого было ждать. Время от времени она оборачивалась и глядела на здание артефактория, но большей частью смотрела именно на садовую дорожку, то ли что-то вспоминая, то ли кого-то поджидая.
В ответ на шорох за спиной она обернулась, блеснула глазами — и блеск тут же погас. Оплот Одонара Гиацинт, подошедший к ней, заметил это — и покраснел, как рак вареный.
— Госпожа Лорелея… а я вас искал. Сейчас такие неспокойные времена, что я побоялся оставлять вас в одиночестве… а это ваша любимая аллея?
Лори, по-прежнему вспоминая что-то, кивнула. Гиацинт отчаянно собирался духом, чтобы выпалить мучившие его мысли:
— В последнее время мы не встречались. Вы… мне казалось, вы меня избегаете? Может быть, это из-за моего проигрыша на том поединке?
Лори поглядела на его несчастную физиономию, на смешно лезущие во все стороны соломенные волосы и покачала головой. Гиацинт немного приободрился.
— Я принес вам цветы, — спохватился он, протягивая ей несколько весенних белых роз. Но Лори повернулась к ним спиной, наклонилась и сорвала нарцисс, который невесть как затесался в сиреневую аллею, сплошь засаженную фиалками и ирисами. Бывшая богиня бережно поднесла цветок к лицу и коснулась его губами. Бедный Гиацинт стиснул розы в кулаке так, что, будь у них шипы — ему бы не поздоровилось. Но шипы он обрезал сам, тщательно, чтобы не поранилась Дама…
Сглотнув обиду, он заговорил опять:
— Весенняя пора чудесна, не правда ли? Люди во внешнем мире так часто бывают лишены части этой красоты из-за своих длинных зим. Впрочем, тут дело вкуса: мы беседовали об этом с господином Экстером, и он прочитал мне одно стихотворение о девушке извне. Знаете, какие строки там были?
Лорелея чуть повернула к нему бледное лицо, и он прочитал негромко:
Апрель смарагдами заткал поля
Звенит весна своим весельем бальным…
Но все ж она и средь цветов печальна.
Но ей милее стужа февраля.
Богиня наклонила голову, услышав последнюю строчку, и Гиацинт понял этот жест. Вообще-то, он уже давно все понял, а сюда шел с последней надеждой, которая только что приказала долго жить.
— Значит, вы — тоже…? — заученная книжная речь куда-то подевалась. — Вы все-таки любите его? Иномирца, самозванца… но ведь… за что?
Лори смотрела на него с грустной улыбкой. Потом отломала веточку с сиреневого куста, отыскала возле дорожки место без травы и нацарапала на земле: «Разве любят за что-то?»
Это были первые слова, с которыми богиня обратилась к Гиацинту. Раньше она предпочитала общаться жестами. Он с трудом оторвал глаза от неуклюже нацарапанных букв.
— А разве нет? Доблесть, красота, благородство, щедрость, ум, доброта — разве не любят за это?
«За это можно полюбить. Просто любить можно только бескорыстно».
Он нахмурился, как обиженный ребенок, тогда она стерла написанное и нацарапала еще: «Я помню это. Я ведь была единым целым с любовью».
— И теперь вы пойдете к нему? Останетесь с ним?
Богиня прикусила губу и прикрыла глаза. Она была слишком гордой, чтобы отправиться к Максу, и надеялась, что однажды он подойдет к ней сам. Но Ковальски всё не показывался в саду, хотя уже вечером встал на ноги. Помедлив, богиня кивнула. Один раз.
Бедный рыцарь пошатнулся.
— Но тогда… как вы… вы же останетесь такой? Ведь избавить вас суждено не ему, а истинному Оплоту!
Лори кивнула.
— Неужели вы хотите остаться с этой вашей… «слепой магией»… такой, какая вы сейчас?
Лори наклонилась опять и выцарапала коротко: «Для него я жива». И сделала жест, который обозначал: ей этого достаточно.
Гиацинт наконец выкинул розы. Очередной порыв ветра смешно взъерошил его волосы.
— А что же делать мне? — тихо и как-то испуганно спросил он. — Нарекательница сказала, что у меня судьба: спасти вас и Одонар однажды… Разве вы не верите в судьбу?
Лори ничего не ответила и ничего не написала. Эта судьба уже отчебучила с богиней очень странную шутку, когда однажды из кустов сирени вылетел и растянулся посреди дорожки человек из иного мира.
И как Светлоликая, бывшая когда-то неотделимой от любви, в это чувство она верила гораздо больше.
Гиацинт выдохнул и кое-как овладел собой. Всё же его готовили к сражениям, и дух он укреплял не зря.
— Значит, я буду вас ждать, — почти с ожесточением сказал он. — Я не просил у Нарекательницы должность Оплота, я не подстраивал знамения, и не я отыскал Кровавую Печать, и это всё не могло случиться просто так! Не я здесь лишний! Он лишний! И если он такой умный, как о нем говорят шепталы на Ярмарке — он сам понимает это. И значит, рано или поздно — он уйдет, чтобы дать вам свободу от него и от вашей магии. Потому что эта самая судьба, которую я с удовольствием проклял бы, — она выбрала меня, а не его вашей парой! И Макс Февраль знает это, потому сейчас рядом с вами стою я, а не он. Потому что…
Совсем близко в булыжник дорожки ударила молния. Ураганный порыв ветра толкнул молодого рыцаря в грудь. Лори обернулась рывком, и он заметил, как по ее щеке скатывается одинокая слеза, скользит по щеке кусочком хрусталя и падает на дорожку.
Капли дождя упали на землю, второй порыв ветра заставил пригнуться кусты сирени. Гиацинт наконец вспомнил, с кем говорил и как говорил, проклял себя раз триста и забормотал довольно жалко, не представляя, что делать:
— Госпожа… вы… я наболтал… но это всё чушь… это ничего, что его нет тут, это не поэтому… Вот же права моя матушка: таких дурных мальчишек еще не видела Целестия… пожалуйста, госпожа Лорелея…
Он поднял голову в небо и окаменел от ужаса: радуги Целестии не было видно среди туч. Так ему показалось в первую секунду, а потом он понял, что радуга на положенном месте, но вся, от первой до последней полосы — серого цвета. Разных оттенков серого цвета, словно из неё выпили краски.
— Это… это вы так?! — прошептал бедный тинторель, на Лорелею он смотрел с суеверным ужасом. Но и она с таким же ужасом смотрела то на него, то на серую радугу в небесах и отчаянно мотала головой, заламывала руки, будто хотела оправдаться… Гиацинт перешагнул страх, подошел совсем близко и перехватил ее ладони в свои и торопливо зашептал:
— Ничего, это все ничего, это же наверняка можно исправить… вы только не бойтесь, вы это не со зла сделали…
Лори ничего не желала слушать. Она зажмурилась, отчаянно вздрагивала и только снова и снова испуганно качала головой, будто говоря: «Это ведь не я, конечно, не я…»
Двери артефактория распахнулись с грохотом, который был слышен даже в саду. Голос Вонды, надтреснутый и очень громкий, раскатился по окрестностям:
— Жив! Жив и при полной мощи! Опоздали, соколики!
Это самое «жив» почему-то наполнило Гиацинта еще худшим ужасом, чем бесцветье радуги в небесах.
Глава 20. Вред от чтения
— Во скотина.