Дракон разглядывал камин с умным видом, будто картину в каком-нибудь аидовом музее, и Айку захотелось его поддеть:
— Раньше бы ты с этой ерундовиной в два счёта управился.
— В один, — равнодушно ответил дракон.
Подёргал заслонки, заглянул в дымоход. Щёлкнул зажигалкой и, проследив, как дым тонкой струйкой втягивается в трубу, удовлетворённо кивнул. Ник содержал камин в чистоте, им нужно было просто накидать поленьев из дровницы, украшенной коваными львами и девами-птицами. И они накидали, вернее, сложили аккуратной горкой по всем правилам: крупные — вниз, те, что помельче, — сверху.
И тут открылась проблема. Щепа для растопки у Ника вышла, а без неё дрова заниматься не хотели. Дракон долго терзал свою зажигалку и в конце концов признал поражение:
— Пойду поищу бумаги какой-нибудь и спичек заодно.
— Кхе-кхе, — раздалось рядом, будто старый сук хрустнул. — А ну, молодёжь, посторонись.
Между ними, толкнувшись широкими, твёрдыми как камень плечами, ввинтился гном. От него вкусно пахло едой. У Айка засосало в животе, и он рявкнул:
— Не лезь!
— Почему же? — холодно удивился дракон. — Пусть попробует.
Гном уселся на корточки, и обильная шевелюра каурой масти вкупе со столь же обильной бородой укрыла его от макушки до пят, словно шалашом. И шевелюра, и борода были чисто промытые, холёные, спрыснутые одеколоном — сразу видно бедного скитальца.
У гнома нашёлся трут изо мха и подпалённой ветоши и древнее огниво. Он высек искру, трут затлел. Оберегая бороду, гном раздул огонёк и, когда ветошь вспыхнула, аккуратно прикрыл её парой поленьев. Айк со злорадством ждал, что на этом всё и кончится — дрова у Ника были вроде сухие, но больно неподатливые. Пламя и правда почти сошло на нет, однако скоро разгорелось вновь, и нутро камина озарил уютный свет.
— Жаль, — проворчал гном, поднимаясь, — что у вас ничего крепче кофе не подают.
— Жаль, — согласился дракон и внезапно спросил в лоб: — Так ты и есть Одинокий Гном?
Тот взглянул чёрными выпуклыми глазами:
— Я и есть. И что мне теперь, помереть?
Он хрипло засмеялся, будто удачной шутке.
— Не помешало бы, — сквозь зубы рыкнул Айк.
Гном повернулся к нему:
— Ты на меня не рычи, собачий сын, нету у тебя зубов на меня рычать.
— Предатель! — У Айка сжались кулаки, а тело подобралось, будто для прыжка.
На плечо ему легла тяжёлая ладонь. Души дракон, может, и лишился, но хватка у него была, как положено, стальной.
Гном сказал:
— Я не предатель.
— А кто ты? — поинтересовался дракон.
В его голосе прозвучало исследовательское любопытство.
— Дурак, — ответил Одинокий Гном и снова повернулся к Айку: — Глупость, она хуже злодейства, верно, пёс? Поэтому ты и злишься. Лучше ненавидеть кого-то другого, чем себя. Настоящего злодея, да? Но тут тебе не подфартило. Я такой же, как ты, доверчивый балбес.
Айк дёрнул плечом, пытаясь сбросить руку дракона:
— Отцепись! Не трону я его. Много чести.
Гном не спеша убрал принадлежности для растопки, расправил пушистую бороду.
— Я вам расскажу, как дело было. Вы, небось, небылиц про меня наслушались. За столько времени небылиц много наросло.
Айк не понял, как это получилось, но через пару минут они уже сидели за одним столом с гномом, словно усаженные чьей-то сторонней волей. Из подсобки появилась фея, принесла им кофе, а потом пирога с грибами и индейкой, в который Айк с нетерпением вонзил зубы.
Гном ловко смахнул крошки с бороды.
— Народ наш, знаешь ли, — неспешно начал он, — любит на насиженном месте сидеть. И чтобы всё шло как заведено, без перемен, без потрясений. А я всегда был не такой. Непоседа был, с горячей кровью, нервишки любил пощекотать. Зудело у меня. Вот и пошёл по свету гулять. Много где побывал, много чего повидал, знакомств разных свёл не счесть, даже сумеречники у меня в приятелях ходили. Потом придумал, как эту страсть свою бродяжью к делу приспособить.
Но были у меня и другие страстишки. Женщин любил, в кости любил играть. Так любил, что самого себя забывал. Раз продулся вдрызг и, как задаток получил, первым делом пошёл отыграться. К сумеречному колдуну. Поставил на кон четверть, потом полчетверти, так всё опять и спустил. Будто затмение нашло. Отдал, что при себе было, снял сапоги, одёжу, остался гол, как младенец. Всё, говорю, нечего мне больше ставить.