А сумеречник, злодей, смеётся: как же нечего? А имя твоё? Хитрый был, бестия. Ну, я, дурень, обрадовался. Имя-то, оно ничего не стоит, даром от матери с отцом досталось. Проиграл, понятное дело… Колдун мне в утешение браги поставил. Пей, брат, говорит, сколько влезет. Я и пил, покуда не упал. Забыл с расстройства, что утром меня работа ждёт. Открываю глаза на вечерней заре — кто я, где, не пойму. Как в память пришёл, кинулся к месту встречи, а там — никого. Видно: были, стояли, но ушли.
Сплёл я себе повязку из травы срам прикрыть, воротился в город, а меня под белы рученьки. Ты, говорят, душегуб и изменщик. Как так, спрашиваю? А так! Завёл ты добрых гномов во вражью западню. Двое чудом выжили. Имени подлеца назвать не смогли, но, как увидели, сразу на тебя указали. И тут я, веришь ли, понял, что сам не знаю, как меня зовут. И другие тоже не знают. Будто имени у меня никогда и не было.
— Это что же, — нахмурился Айк, — он вместе с именем перенял и твой облик?
— Выходит, что перенял. Пробовал я объяснить, как так вышло. Да кто ж поверит? Убить меня хотели, и убили бы, не появись там высший. Знаю, говорит, что умысла ты злого не имел, но и прощения тебе нет. Он-то мне с проклятьем и удружил. Хожу теперь, брожу, а в голове всё лица, лица — мужики, бабы, детишки…
Гном шмыгнул носом, из его глаз выкатились слёзы и заблестели в бороде.
Целую минуту над столом стояла тяжёлая тишина.
— Да уж, тут ты прав, дурь она похуже злого умысла, — угрюмо произнёс Айк.
Гном всхлипнул ещё, уронил голову на руки, и его плечи затряслись в безмолвном рыдании.
***
К удивлению Тони, амора оказалась права: Роберта выпила кофе, поданный Ксавьером. Правда, ему пришлось сидеть рядом и следить.
Кофе был вызывающе сладким и очень красивым: мягкого молочного оттенка, сверху шапочка сливок в шоколадной крошке и искрах ёлочных огней, отблески камина на стенках стеклянного бокала, — и всё это окутано неуловимым сказочным мерцанием. Роберта не понимала, откуда оно взялось, только робко и растерянно улыбалась, и Ксавьер тоже улыбался ей, будто демон-искуситель. А потом, вернувшись к стойке, яростно глянул на Тони своими антрацитово-мёртвыми глазами.
Вернее, в его глазах не было никаких чувств, но весь облик выражал оскорблённое негодование.
Пусть. Оно того стоило. Не прошло и получаса, как щёки Роберты расцвели приятным румянцем, зрачки заблестели, сутулая спина распрямилась, и Тони тоже улыбнулась украдкой, вспомнив, как порхнули в чашку нежные, будто лунный свет, лепестки, и брызгами солнца закружились в кофейном водовороте золотые крупинки пыльцы фей.
Пришлось всыпать целую щепоть — ей самой хватило бы этого почти на год. Но Тони ясно чувствовала, что именно столько нужно, столько — правильно… В те секунды она в самом деле ощущала себя полноценной феей, способной творить волшебство, и это было восхитительно.
А после случилось странное. Тони хотела убрать тетрадь в ящик, и из неё выпал листок. Записка от Ника! "Если совсем забегаетесь, — гласили торопливые строки, — на полке за печкой для разогрева есть колокольчик. Позвоните в него, время остановится, и вы сможете передохнуть. Но только один раз — больше не сработает".
Печка отстояла от стены на некоторое расстояние, и там за стеклянной дверцей действительно поблёскивал серебряный колокольчик, украшенный синим атласным бантом. Такие же колокольчики, только золотые и с красными бантами, были расставлены на столах в зале вместе со свечами и еловыми веточками в крохотных вазах. Действовали они по тому же принципу, что и дверной звонок: Тони слышала характерное дон-дин-дон, где бы ни была, точно зная, к какому столу её зовут.
По соседству с печкой громоздилась мелкая кухонная техника.
Внезапно там, среди тускло блестящего металла, Тони почудилось движение.
Лишь почудилось, верно?
Она потянулась за колокольчиком, по стене скользнула тень от её руки, и в тот же миг за миксерами, блендерами, измельчителями, прессами для пиццы и гамбургеров метнулось что-то стремительное, Тони не поняла что — лишь мелькнул, исчезая в вентиляционном отверстии, тонкий длинный хвост.