Все в зале слушали. Все в зале смотрели только на Эмму, яркую, как заря нового дня, в котором исполнимы любые желания.
Фея первой выскользнула в служебную дверь, а Айк задержался, чтобы показать дракону, на какие кнопки жать. Тот снова владел собой и был привычно мрачен. Наверное, песня про крылья причиняла ему боль… или парню правда на всё плевать?
Айк тихо вышел, успев краем глаза взглянуть на сумеречника. Тот сидел лицом к сцене и, казалось, был целиком захвачен представлением. Что ж, гляди, гад. Только лапы не вздумай распускать.
Начали с кухни. Это было логично. Айк гремел и стучал, а фея стояла рядом, зажав колокольчику язычок, чтобы, ни приведи Геката, не звякнул раньше времени.
— Ты там что-то слышишь? — прошептала она, когда Айк замер, приставив ухо к оцинкованной трубе и пытаясь отрешиться от сладкозвучного голоса, который проникал прямо в душу даже сквозь стены.
— Слышу, — буркнул он. — Не мешай.
Удача улыбнулась им в кладовке, заставленной коробками и контейнерами в пёстрых этикетах. Тот самый скребущий звук, на этот раз даже ближе. Айк махнул фее:
— Давай!
И она дала. Колокольчик в тонких пальцах глухо брякнул, а в следующее мгновение…
Айк не понял, как это вышло, но только что Антония стояла у его плеча, а теперь очутилась прямо перед ним, колокольчика в её руках не было, лицо выражало волнение и испуг.
— Что? — буркнул он, и девчонка просияла:
— Живой! Ты застыл. Колокольчик прозвенел, время остановилось, и ты застыл.
Айк прислушался. В зале было тихо. Песня смолкла. Чарующий голос аморы больше не наполнял кофейню дивными звуками. Айк повернулся и, всё больше ускоряя шаг, вылетел в зал. Фея поспешала следом.
Они и правда замерли, как истуканы, все до единого. На ёлке переливались огни, под потолком мигали гирлянды, бросая цветные отсветы на стены, рассыпая блики по фарфору и стеклу, по металлу и матовому лаку столешниц, — но люди превратились в статуи.
Эмма стояла, подавшись вперёд и держа у губ микрофон, одна нога согнута в колене, подол натянулся, обрисовав бёдра во всём великолепии, блестящие глаза широко распахнуты и неподвижны. Она была, как восковая фигура в музее. Или роскошная кукла в магазине для мужчин.
— Дотронься до неё, — подсказала фея.
И Айк, вскочив на сцену, не без опаски опустил руку на плечо аморы. Оно оказалось тёплым, шелковистым, податливым — живым. Ресницы на прекрасном лице затрепетали, губы приоткрылись, словно для поцелуя, шеи Айка коснулось лёгкое дыхание со вкусом корицы, бадьяна и чего-то ещё, непередаваемо волнующего, и он понял, что улыбается, как несмышлёный щенок.
Глава 6
Ксавьер знал, что кофейня оборудована по последнему слову техники. "Волшебство не должно устаревать и покрываться плесенью, как древний фолиант с заклинаниями", — говорил Ник. Возможно, кофейная магия в самом деле нуждалась в электронно-механических подпорках, но скорее Нику просто нравилось играть с человеческими устройствами, как маленьким мальчикам в мире, где жил теперь Ксавьер, нравится играть с машинками и самолётиками.
В этом и впрямь было нечто притягательное. Грубая сила кинетического движения шкивов и поршней, тонкие чары электромагнитных полей — тоже своего рода магия. Ксавьер завёл себе автомобиль с мощным двигателем и любил, вдавив педаль газа, мчаться по пустому шоссе под звёздами, слушая гул воздуха, обтекающего кузов, и всем телом ощущая эхо скорости. Нет, это не походило на полёт, но было хорошим способом забыться.
Не без любопытства он наблюдал, как Эмма открыла дверцу в стене и, помешкав, тронула панель настройки. В стенах зашумело, но шум сейчас же захлебнулся. Дисплей высветил сообщение об ошибке, и электронный голос объявил, что внешний блок повреждён или остановлен во избежание поломки. Если верить схеме, которую общими усилиями удалось выудить из недр умного прибора, блок размещался на некоторой высоте недалеко от кухонных окон — Ксавьер даже примерно представлял себе место.
— Его просто снегом завалило, и автоматика заблокировала пуск, — авторитетно заявил Айк. — Раскопаем сейчас, и все дела.
— Но как мы выйдем? — спросила Антония, с испугом глядя на белую крупчатую стену за оконным стеклом, и это её "мы" прозвучало так наивно и трогательно, что Ксавьер не сдержал улыбки.