За спиной у Эммы висела рабочая куртка Ника в цветах кофейни — зелёная с коричневым воротом и отворотами. Ксавьер попросил подать её, сунул руки в рукава и повёл плечами, чуя, как затрещали швы.
Вновь раздался тихий звон. Тони, как раз подбежавшая за очередным заказом, развернулась было к входу, но Ксавьер встал у неё на пути.
— Подавай кофе. Этим займусь я.
Вышло грубо, и, кажется, она обиделась, однако спорить не стала, и он быстрым шагом направился к дверям.
У порога, близоруко щурясь в зал, застыла женщина лет сорока, в снегу с ног до головы. Ксавьер помог ей снять просторное серое пальто, дождался, пока она суетливо одёрнет просторное серое платье и махнёт расчёской по волосам перед ростовым зеркалом в витой раме, затем проводил к свободному столу и спросил, что ей угодно, держась отстранённо-вежливо, как официанты в дорогих ресторанах.
Женщина отвечала нервно, отводила взгляд, её щёки горели малиновыми пятнами то ли от мороза, то ли от стеснения.
— Кофе, — передал он Эмме желание клиентки. — Чёрный, без сахара, без молока, без сливок. Что не так? Я справился!
Амора фыркнула:
— Ты бы хоть улыбнулся разок. С таким каменным лицом только на тварей бездны ходить, а не даму кофием потчевать. Будто голем какой, честное слово.
— А чего ему улыбаться-то? — съехидничал наёмник. — Она и так с него глаз не сводит.
Тони отнесла женщине заказ, постояла рядом и села к ней за стол.
— О как! — сказал Айк. — Дамочка-то, похоже, проблемная.
Они видели, как Антония наклонилась к гостье, словно пытаясь в чём-то её убедить. Эмма прищёлкнула языком:
— Ну зачем, зачем? Это Ник со всеми подряд душеспасительные беседы ведёт. Ты-то куда, девочка? Не наша это забота.
Ксавьер был с ней согласен. Их дело — обеспечить работу кофейни до возвращения хозяина. На остальное лучше не замахиваться.
Вернулась Антония расстроенной:
— Эмма, поговори с ней!
— О чём? — изумилась амора.
— О том, как... — Тони замялась. — Понимаешь, я предложила ей чего-нибудь к кофе — пирожное, чизкейк, пиццу. Она пришла в ужас. Что вы, говорит, посмотрите на меня.
Ксавьер посмотрел. Серая женщина сидела, понурив голову. Неухоженные чёрные волосы паклей спадали на рыхлое, как тесто, лицо со слегка отвисшими щеками. Вероятно, когда-то она была миловидной, признаки этого ещё просматривались, но сейчас походила на старую облезлую овцу.
История, которой гостья поделилась с Антонией, не поражала воображение. Мнительная женщина, с детства расположенная к полноте, и мужчина, который использовал это как повод для манипуляций и обесценивания. Восемнадцать лет брака, тяжёлый развод. Упорная и вполне успешная борьба с лишним весом. Но когда Роберта, так её звали, попыталась завязать новые отношения, услышала: "Ты в общем ничего, но тебе бы похудеть". Итогом стал нервный срыв.
Взяв отпуск в издательстве, где она работала корректором, Роберта поехала в маленький незнакомый городок, сняла номер в гостинице и вышла поглазеть на праздничную суету, на нарядные витрины, послушать чужой смех. Шла, и ей хотелось плакать. Внезапно налетела метель, да такая, что Роберта едва разбирала дорогу, и вдруг обнаружила себя у дверей кофейни…
— Я бы не сказал, что она толстая, — заметил Айк. — Другое дело, что выглядит, как лахудра.
И он обласкал взглядом Эмму.
— Ей к психиатру надо, — заключила амора.
Каждый приходил в кофейню со своей болью, ничтожной для других и затмевающей весь мир для него самого. Почему Тони приняла близко к сердцу беду именно этой гостьи? Может, потому, что та была пока единственной женщиной в зале. Или, как Айк, воспылавший ненавистью к гному, фея увидела в её случае что-то близкое себе, но что, Ксавьер, хоть убей, не понимал.
Она с мольбой посмотрела на Эмму:
— Попробуй ты, пожалуйста. Я пыталась объяснить, что дело не в весе, а в отношении к жизни и к себе, но она улыбнулась так печально-снисходительно: "Вам не понять, вы худенькая". А тебя она послушает.