—Нет, всё нормально, — быстро ответила Вероника. — Работал… молча.
—И слава богу. Держись от него подальше, Вероника Сергеевна. И не вздумай жалеть или вступать в дискуссии.
—А что с ним? — спросила Вероника, и вопрос вырвался сам собой, против её воли.
Галина Петровна опустила голос,хотя в мастерской кроме них никого не было
—Судимость. Несовершеннолетним был, но дело серьёзное. Грабёж, нанесение телесных. Отсидел в колонии, вышел по УДО. Теперь обязательные исправительные работы. Суд приговорил к четырёмстам часам. А наш муниципальный отдел культуры, как социально-ответственное учреждение, получил «честь» его принять. Его распределили к нам, на двести двадцать рабочих дней, по четыре часа в день. Бумаги пришли сегодня утром.— Она с отвращением поморщилась. — Он будет помогать по хозяйству: перемещать коробки, подметать двор, мыть полы. Тебя, как ответственного сотрудника за этот участок фонда, я вынуждена назначить его… куратором, что ли.Будешь следить, чтобы он ничего не испортил и вообще был при деле.
Это, конечно, дополнительная нагрузка, я понимаю…
Галина Петровна говорила что-то ещё про приказы и инструкции,но Вероника уже не слышала. Слова «судимость», «колония», «грабёж» гудели у неё в ушах, как набат.
Двести двадцать дней. Почти семь месяцев. Он будет приходить сюда каждый день. В её тихий, безопасный мир, где самое страшное, что могло случиться — это порваться листу столетней бумаги, теперь каждый день будет входить этот парень. С шрамом на брови и пустыми болотными глазами. Тот, кто бьёт и грабит. Кто берёт деньги у детей.
— …в общем, ничего страшного, — закончила Галина Петровна, уже более бодрым тоном. — Ты же у нас спокойная, разумная. Просто давай ему простые поручения и не провоцируй. Через семь месяцев — и след простынет. Держись, Вероника Сергеевна.
Она ушла, оставив Веронику одну в окружении книг, которые внезапно перестали быть убежищем. Они казались теперь хрупкими, беззащитными перед той грубой силой, что только что заполняла комнату. Она медленно опустилась на стул и уставилась на свои руки — тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями, пахнущие клеем и историей. Руки, которые умели латать страницы, но не знали, как защитить свой маленький мир.
За окном смеркалось. Дождь не утихал. Вероника поняла, что её привычная, выверенная жизнь только что дала глубокую трещину. И из этой трещины, холодной и чёрной, на неё смотрели каре-зелёные глаза.
Коршун
Дом стоял от библиотеки в сорока минутах езды на раздолбанном автобусе, который трясло на каждом стыке рельсов. Артём ехал, уткнувшисьлбом в холодное стекло. В кармане спортивок лежали две сотки, которые он вчера снял с малышей. Мелочь. Пыль. Но принцип был важен: брать, когда могут дать. Мир так устроен. Или он так его для себя устроил.
Его остановка — не площадь и не проспект, а просто ничем не примечательный переулок между двумя промзонами. Дом, к которому он шёл, был трёхэтажным, довоенным, цвета грязной охры. Когда-то он, наверное, выглядел солидно, а теперь просто доживал, проседая в землю и обрастая трещинами, как старый шрам. Подъезд пахло сыростью, капустой и кошачьей мочой. Артём, не включая свет — лампочку всё равно давно выкрутили, — на ощупь поднялся на третий этаж.
Его комната была в коммуналке, в бывшей трёшке, поделённой на три клетушки. Ему досталась самая маленькая, бывшая детская, девять квадратов. Ключ он открывал осторожно, всегда прислушиваясь. Соседка через стенку, тётка лет пятидесяти с вечным хлюпаньем в носу, любила подслушивать. Вторая комната принадлежала молчаливому мужику-дальнобойщику, который появлялся раз в месяц.
Он щёлкнул выключателем. Лампочкав сорок ватт озарила убогий пейзаж: раскладушка с помятым спальником, старый кухонный стол с отломанной кромкой, два стула, дешёвая шифоньерка, дверца которой не закрывалась. На столе — пустая банка из-под энергетика, пачка самых дешёвых сигарет, зажигалка. На подоконнике — качалка для бицепса, ржавая, купленная когда-то на сдачу. Больше ничего. Ни книг, ни плакатов, ни намёка на то, что здесь живёт человек, а не ночует биомасса.
Артём скинул мокрый спортивный костюм, остался в боксёрах и майке. Мускулы на спине и плечах играли под кожей — не результат занятий в спортзале, а наследие улицы и колонии, где сила была валютой, важнее любой купюры. Он подошёл к маленькому треснувшему зеркалу, висевшему над умывальником (раковина была прямо в комнате, чудо совмещённого санузла образца пятидесятых). Вгляделся в своё отражение. Короткие тёмные волосы, лицо с резкими скулами, шрам на левой брови — память о драке за пачку сигарет в четырнадцать. Карие с зелёными прожилками глаза смотрели на него пусто. Он не искал в них ничего. Он просто констатировал факт: Коршун дома.