Его будни, если не считать этих новых, идиотских «исправительных работ», были просты. Проснуться. Найти еду (чаще всего — доширак или хлеб с паштетом). Решить, где и как добыть денег на сегодня. Вечером — район. Или «Гнездо».
«Гнездо» — подпольный клуб в полуподвале заброшенного цеха. Там был ринг. Там собирались свои. Там ставились на бои без правил. Не гламурные ММА, а грязные, жестокие разборки, где бились за деньги, за статус, за разборки. Артём дрался хорошо. Жёстко, без лишних движений, хладнокровно. Его знали. Боялись. Звали «Коршуном» — за резкость, за терпение, за то, что умел выждать и вцепиться в слабое место. Фамилия Коршунов была лишь удачным совпадением, которое стало судьбой.
Он провёл по лицу рукой, ощущая щетину. Потом быстро сделал двадцать отжиманий от пола, потом ещё двадцать — одной рукой. Тело должно быть в тонусе. Всегда. Расслабляться нельзя. Расслабленность — это удар в челюсть, это отобранные деньги, это унижение.
Он надел чистый, но такой же дешёвый чёрный спортивный костюм, кроссовки. Время подходило. Перед уходом его взгляд упал на смятую бумажку, валявшуюся на столе рядом с ключами. Справка о направлении на исправительные работы. Там были его данные: Коршунов Артём Дмитриевич. И данные ответственного лица: Зайцева Вероника Сергеевна.
Зайцева. Мысленно он фыркнул. Зайчиха. Идеально. Та самая тётка из библиотеки, что смотрела на него как на экзотического паука, которого посадили в её стерильную банку. Вся такая… аккуратная. Тихая. Правильная. В её глазах он прочитал всё: страх, брезгливость, жалость. Особенно он ненавидел последнее. Жалость — это оружие слабых, которым они пытаются возвыситься над тобой. Она там, в своём тёплом подвале с книжками, в своей, наверняка, чистой квартире, смотрела на него, как на грязь, занесённую на ботинках.
«Двести двадцать дней таскаться перед ней, как придурок, коробки переставлять, — подумал он с холодной злостью, спускаясь по тёмной лестнице. — Стерпит, Зайчиха. Не спугну».
Он вышел на улицу. Ночь была тёмной, без звёзд. Артём закурил, глубоко затягиваясь, и быстрым, целенаправленным шагом пошёл в сторону промзоны, туда, где мигала неоновая вывеска заброшенного магазина, за которой скрывался вход в «Гнездо». Там его ждали. Там его уважали. Там он был Коршуном — безжалостным и нужным. А не Артёмом Дмитриевичем, мальчиком на побегушках у какой-то Зайцевой.
Но где-то на задворках сознания, как заноза, сидел образ этой женщины. Неяркий, размытый. Тихий голос, осторожные движения, запах старой бумаги и клея, который он уловил в мастерской. Мир, в котором он ничего не понимал и которым презирал. И который теперь, по иронии судьбы, должен был терпеть его присутствие. Ну что ж. Посмотрим, кто кого перетерпит.
Он швырнул окурок в лужу, свернул за угол и растворился в темноте, ведущей к подвалу, откуда уже доносился приглушённый рёв толпы и тяжёлый бит.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов