Как ни приказывала Клара себе ничем не обнаруживать внутреннего волнения, она видела, что это ей не удается. Сердце билось сильно, стало не хватать воздуха, мысли путались.
— Несколько дней назад вы были в классе одни. К вам обоим так благосклонна Маргарита Михайловна… (Зачем я это говорю. Не надо, не надо). Вы так откровенны с ней… (Надя… как она смотрит. Я проболталась). Нет, извините, я не то говорю… Во-первых… Я подумала…
— Ты следи…ва за нами? — перебил ее Анатолий (от испуга он совсем не выговаривал «л»).
— Нет, я искала вас, — передавая Наде пальто, сказала Клара, — вы долго не шли.
В сердце Нади клокотало возмущение. Она что-то хотела сказать, но мысль вылетела из головы, и она сказала то, что первым пришло на ум:
— Я знаю, Клара, у тебя все мысли правильные и расположены, как буквы в алфавите, по порядочку.
Клара насторожилась, почувствовав в этих словах обидный для себя смысл.
Надя надела пальто, неожиданно, быстро подошла к Кларе и обняла ее за талию.
— Клара, милая… — пылко заговорила она. — Я люблю тебя, ты умная… Но как ты не понимаешь… Ведь это может быть и с тобой…
— Никогда! — категорически заявила Клара.
— Толя, — обернулась Надя к Черемисину, — что ты молчишь?
Анатолий плохо понимал, что говорила Надя. Внезапное появление Клары, то, что она стала свидетелем поцелуя, который, конечно, есть не что иное, как шалость Нади, привело его в состояние полной растерянности. Ну, как это все так получилось? Пойдут теперь шуточки да разговорчики. Он-то ничего, а как Надя?
— Я думаю, — сказал он осевшим голосом, — что нам, Надя, не нужно показывать свою дружбу. Видишь, даже Клара Зондеева вообразила…
— Что вообразила? Что вообразила? — возмущенная его нерешительностью, подалась вперед Надя. — Ну, и пусть! Это же правда!
— Давай, Надя, чтобы никто не знал…
— Это зачем?
Надя вскинула на него полные недоумения глаза, и дужки бровей ее высоко поднялись.
— Прятаться? Не хочу и не буду!
Она гордо закинула голову, сорвала с тополя серые запыленные листья, скомкала, бросила их.
— Эх, ты… рыцарь… на час! А я думала — ты… Прощай!
У нее брызнули слезы; вдруг она вспомнила то, что хотела сказать.
— Ты, Кларисса, сказала Маргарите про то? Ты?
Клара опустила голову, Надя повернулась — и пошла.
— Вернись… Надя, вернись! — крикнул Анатолий, но она не вернулась.
Он был противен самому себе. Он никак, ничем не защитил от Клары девушку, которая так дорога для него. Растерялся, размяк — позор!
В синей вышине неба те два облачка побыли минуту — другую вместе и, разойдясь, поплыли дальше. Тени сгустились, смешались, и музыка стихла, и было неприятно — тихо.
— Ну, что, довольна ты? — хриплым голосом спросил он у Клары, чувствуя, как гневно багровеют его щеки.
— Да, я полагаю, что теперь ока образумится, — ответила Клара. — Я… поставлю вопрос о ваших отношениях на комитете.
— Иди, ставь, черт с тобой!
Анатолий резко повернулся и скрылся в кустах, утонувших в синем сумраке. Клара стояла, покусывая пальцы.
— Грубиян! Погоди, — мысленно говорила она ему. — Мы еще поговорим… Да, поговорим…
У нее у самой в душе кипели слезы.
Наступление началось
Прошли праздничные дни. Отзвучали приветственные речи и приказы, по которым многие ученики получили благодарность за отличные успехи, в том числе — Клара Зондеева и Степан Холмогоров. Отшумели, отзвенели веселые балы и вечера, пронеслись вихри танцев, осыпаемые дождем конфетти. Снова уроки, домашние задания, шелест переворачиваемых страниц, гудение станков и перестук молотков в мастерских, отметки, волнения.
Середина дня, школа гудит от напряжения, во всех классах идут уроки, а в десятом классе — тишина… Что такое?
Там нет учителя. Не идет он, то есть она, никак не идет на урок. Ее ждут, а она — в учительской, стоит у окна, смотрит на улицу и комкает мокрый от слез платок. На улице мягкий, бессолнечный день, падает и падает снег, — первый снег, все засыпает белым легким пухом. Ах, если бы мог он засыпать боль, что горит в сердце! В сотый раз говорит она завучу:
— Не могу… Не пойду… Я им не нужна…
Владимир Петрович, тридцатилетний, отлично сложенный человек, с крупными энергичными чертами лица, в сотый раз отвечает ей:
— Надо идти. Поймите, мы — воспитатели, мы должны быть выше их колких и глупых реплик. Делать свое — и не отступать. И это будет лучший, убедительнейший ответ на все их наскоки.
— Нет, и не просите… Я не пойду, Владимир Петрович.