Сегодня Степан Холмогоров, новый сосед ее, использовавший пустой урок для работы над докладом о языке рассказов Чехова, сказал ей:
— Товарищ редактор, когда еще соберемся работать?
Она выхватила из портфеля тетрадь, листки.
— Вот… возьми все. Я больше не редактор.
— Как так? Почему? — удивился Степан.
— Так. Кому надо, тот пусть и занимается журналом.
— Да что случилось? Ты и на Тольку волчонком смотришь.
— Ничего. Какое вам дело?
С вопросом о работе над журналом обращалась и Клара, только не к Наде, а к Анатолию, подчеркивая тем самым, что она стоит выше личных отношений: вот они поссорились, а она первая заговаривает, поскольку это общественное дело. Черемисин после случая в саду был зол на нее до крайней степени. А к Наде он боялся подойти, считая себя виноватым перед ней.
Словом, образовался клубок сложных, противоречивых отношений.
В душе Клары росло смятение. Но держалась она стойко. Вы многого не понимаете, права я, — говорило ее лицо, — я вижу, вы недовольны мной? Пусть. Я остаюсь при своих взглядах.
Кажется, что-то в этом смысле говорила она Лорианне Грацианской, когда в класс стремительной, твердой походкой вошел Владимир Петрович — вместо ожидаемой Маргариты Михайловны — вошел и, встав за учительский стол, сказал:
— Маргарита Михайловна отказалась идти в ваш класс.
Долгое молчание. Потом Клара сказала невнятно:
— Если она так решила, значит признала, что не права.
— Нет. Она не видит ничего, что ей следовало бы изменить.
— К вам придут родители и скажут — что! — запальчиво сказала Лорианна.
Владимир Петрович сказал, что Маргарите Михайловне очень тяжело, что она хочет уйти из школы совсем; потом заговорил о большом желании ее работать и жить с ними в прочной дружбе; он говорил спокойно, но за этим спокойствием чувствовалась сдерживаемая сила, волнение. Многим было неловко и досадно, потому что все, что он говорил сейчас, так очевидно и так верно. Как они тогда не понимали этого? У них только Степан оказался умнее и смелее всех; Клара назвала его индивидуалистом, а он и бровью не повел.
— Это еще вопрос, кто из нас индивидуалист, — только и ответил он тогда не очень-то учтиво.
Впрочем, за эти дни он глубже ушел в себя, и губы его, губы твердой грубоватой кладки, чаще кривились в иронической мрачноватой улыбке. В эти дни он много работал: готовил доклад о Чехове, вместе с Черемисиным делал модель спутника.
Пока Владимир Петрович говорил, Анчер размышлял, как ему выступить с признанием своей вины и с протестом против тех, кто недоволен Маргаритой Михайловной, выступить так, чтобы Надя сказала о нем, как о Степане: молодец!
— Как же быть? — спросил Владимир Петрович. — Учителя литературы у нас нет.
— А Геннадий Лукич? — спросила Клара.
По классу прокатился смешок, и это было некоторой разрядкой. Все ждали: вот-вот сейчас разразится сокрушительный удар, вот загремят разносные слова. Нет, удар не последовал; может, завуч хитрит? Припасает его напоследок? Ну, что ж, пусть… А сейчас хоть посмеяться… эдакую чепуху сказала Клара!
— Видишь, Кларисса, как относится класс к твоему предложению? — спросил Владимир Петрович.
Был самый подходящий момент для выступления, и Анчер попросил слова.
— Вообще вся эта истерия… непродуманная, — начал он нетвердо и, повернувшись к Кларе, повысил тон. — Это все ты! А зачем? Что тебе плохого сдевава Маргарита Михайловна? «Выступите! Скажите!» — довольно точно скопировал он Клару. — Я вот первый дурак… то есть попался на твою удочку. Вон Грудцева… — он замялся.
— Ну? Что? — спросила его Грудцева. — Вторая дура, да?
— Да, нет, не совсем, то есть… Что вы хохочете? Слушай, Клара. Все у тебя получается как-то… нежизненно. Вот ты и Надю Грудцеву сколько раз до слез доводила…
— Что ты все: «Грудцева да Грудцева!» — синим пламенем запылали глаза Нади. — Я сама о себе скажу…
«Эх! — садясь, сокрушенно подумал Анатолий, — вот и получил молодца!».
— Вот это высказался! Насчет Клары — это в точку! — послышались голоса.
— Неправильно! Неправильно! — выскочила Лорианна. — Что вы все на Клару? Будто она одна виновата.
— Почему — одна? Вон виновники… сами называются.
— Тише, — поднял руку Владимир Петрович. — Так как быть?
Класс долго молчал. Кто-то, наконец, предложил:
— Послать надо… сходить… с извинением…
— Банально. Что-нибудь другое…