— Представляешь, как разочаруется Адриан, узнав, какая его брат сволочь?
— А это будет после того, как он разочаруется в личности Леди Баг, или до? Он наверняка скажет, что ты самая худшая из всех героинь, кого он встречал.
Адриана как под дых ударили.
Маринетт и Феликс продолжали ругаться, и чем больше слышал Адриан, тем лучше понимал, что люди за стеной реальны, а он только что узнал страшную тайну.
— Маринетт — Леди Баг, — задыхаясь, прошептал Адриан, слабея настолько, что сказал всё при Луке. Адриану казалось, что его шарахнули по башке, из-за чего перед глазами плыло. Он чувствовал, как что-то огромное и невидимое стремительно пожирает его изнутри. Желание снести стену катаклизмом, дать брату в морду и спасти свою девочку еще никогда не было таким отчаянным.
Лука заметил, как мелькнула черная тень в кармане Адриана.
— Не смей, — зашипел Плагг, щипая хозяина за руку. — Не смей трансформироваться, идиот.
Градус напряжения в тесной кабине лифта зашкаливал.
Лука бросился к Адриану, хватая его за плечи и понимая, что не должен допустить того, о чем предупредил квами.
Лифт дёрнулся. Оба догадались, что остановка была спланирована. Ничего не ломалось.
Створки хором разъехались на первом этаже, и Лука стиснул руки Адриана, не выпуская, пока не выйдут соседи.
— Стоять. Не дури.
Они увидели, что Маринетт и Феликс покинули второй лифт. Феликс держал девушку за согнутый локоть, а второй рукой обнимал за спину, и со стороны казалось, что она находится в крепких объятиях любящего мужчины.
Маринетт куталась в рубашку. Узкие плечи подрагивали, голова была опущена, кажется, Феликс заставлял ее прятать лицо.
Если бы она на мгновение обернулась, то поняла, что всё это время рядом был человек, который любил ее больше жизни и всем сердцем хотел спасти.
Но Феликс уводил Маринетт всё дальше от Адриана, а Лука по-прежнему удерживал Адриана, и никто из присутствующих в здании не знал, что история навсегда изменилась.
Позже Лука будет винить себя в том, что так и не позволил Адриану трансформироваться.
Глава 3. «Я не тот, кого ты ждала»
Феликс помог Маринетт залезть в черный минивэн, где их ожидал водитель. Он опустил перегородку, разделяющую салон и водительское сидение, чтобы пассажиры могли поговорить.
Маринетт вжалась в угол сидения, обнимая себя за локти. Зрительного контакта с Феликсом она избегала, старательно пряча лицо.
Феликс, сев напротив, сказал:
— Сейчас поедем в больницу. Тебя осмотрят, сделают перевязку, — ему с трудом удавалось сохранять выдержку, потому что Маринетт вошла в роль страдалицы и выглядела так, будто ее заковали в наручники, привязали к батарее и теперь везли к границе продавать на органы. А Феликс ощущал себя последней гнидой на планете. — Кхм. О чём я... Моя мама прилетает в Париж завтра с утра. По-хорошему, нам бы провести встречу с родителями завтра и сообщить о помолвке. Но посмотрим по твоему состоянию, если станет хуже, перенесём. Что я сейчас предлагаю: мы заедем к твоим родителям, я сообщу, что мы давно встречаемся и я был рядом, когда тебя ранило. Про помолвку не скажу: чтобы не перегружать впечатлениями. Ты останешься у меня дома, за тобой смогут наблюдать врачи – так и скажу родителям. Буду давить на то, что журналисты охотятся за пострадавшими, и тебе так будет безопаснее, — Феликс глубоко выдохнул: — За это время обсудим детали. Дом новый, туда ещё не всю мебель завезли, но твоя комната готова.
У Маринетт с губ сорвался дурной смешок. Конечно, он же давно готовился!
За окном проносилось пёстрое городское полотно: дома творчества, яркие клумбы, родная школа, летние выставки, холодильники с итальянским мороженым и ходдогами. И вся эта насыщенная летняя жизнь вызывала тоску и только усиливала отсутствие свободы.
Феликсу становилось всё труднее говорить: Маринетт буквально гасла у него на глазах.
— Я сообщил своему помощнику, что везу тебя к нам. Он в курсе фиктивности брака, — Феликс как раз проверял сообщения от Натаниэля. Тот прислал уйму тупых стикеров, сердечки и много вопросительных знаков: «Как ты ее уговорил?!» Феликс всё пролистал и оставил без ответа. Поморщившись от головной боли: слишком много вопросов предстояло решить, он продолжил: — Скажи, какие цветы любит твоя мама?
Маринетт снова усмехнулась с ненормальным, каким-то больным звуком, и наконец повернулась к Феликсу:
— Боже, я и представить не могла, что ты настолько... Настолько помешан на этом плане! — Маринетт накрывала истерика. Как он может так говорить? После всего, что произошло в лифте? Цветы?! Да пусть засунет их себе в...