Но вот раздался стук в дверь. Кто бы это мог быть? Сколько раз раньше ее охватывала несбыточная мечта: вот так же, как сейчас, раздастся стук в дверь, и в комнату войдет Алексей. Но стук не раздался. Алексей не пришел и не придет никогда…
Виктория Александровна видела, как смущена маленькая худенькая женщина в черном платье и черном платке, на стук которой не откликалась Галочка.
— Она дома. Может быть, спит. Дверь открыта, вы входите, — говорила она.
Анна постучала еще раз и, не получив ответа, открыла дверь. Сумрачная тесная каморка. Стол. Узкая больничная железная кровать, и на ней кто-то лежит ничком.
Анна в нерешительности остановилась. Неужели на сером помятом одеяле и тощей скомканной подушке спит женщина, вставшая между нею и мужем?
— Галина Сергеевна!
Женщина в пальто приподнялась: желтое измученное лицо, растрепанные, сбившиеся волосы, черные потухшие глаза.
Галочка не сразу узнала жену Алексея. Немыслимым, невозможным был ее приход. Но, всмотревшись в лицо гостьи, поняла: она. Почти с ужасом смотрела на Верховцеву. Сколько раз с ненавистью и завистью думала об этой женщине. Далекая и чужая, владела она ее счастьем. И вот эта женщина стоит перед ней, в ее комнате, пытливо смотрит на нее.
«Что… что вам нужно от меня?» — хотела крикнуть Галочка, но только замотала головой, упала на кровать и забилась в беззвучных рыданиях.
Анна села рядом, не зная, что сделать, что сказать. Какие чувства боролись в ее душе? Ревность? Злоба? Жалость? Она и сама не знала. Провела рукой по сбившимся волосам девушки.
— Он любил вас до самой… — не хватило выдержки и голоса.
Галина притихла. Лицо было таким же желтым, волосы еще больше растрепались, только глаза стали мокрыми и жалкими.
На дворе совсем стемнело — за крышами соседних домов зачах закат.
Раза два Виктория Александровна подходила к двери и легонько стучала. Ее беспокоила странная тишина в комнате Галочки. Но никто не откликался: ни хозяйка, ни гостья.
Наконец Виктория Александровна не выдержала и приоткрыла дверь. Огня в комнате не было. На кровати неясно темнели два силуэта. Две женщины сидели рядом и молчали.
Виктория Александровна тихо притворила дверь.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен.
I
Хороша Москва весенним утром! Вымытый синеватый асфальт улиц, слепящие солнечные блики в витринах магазинов и на лакированных кузовах автомашин, молодая влажная листва старых бульваров, добрые глаза встречных. Такие глаза бывают только весной!
Служебный кабинет генерал-лейтенанта Степана Андреевича Кареева в это утро кажется светлее, выше, просторнее. Окна распахнуты настежь, и за ними площадь, станция метро, радостный шум города.
От письменного стола к книжному шкафу ходит Кареев. Видно, и генеральскую голову не щадит время: короткая стрижка уже не скрывает седины, желтая одутловатость утяжеляет лицо. Не стареют только глаза: умные, внимательные, спокойные. Порой Кареев подходит к столу и в массивную литую пепельницу стряхивает с папиросы хрупкий сизый нарост. Видела бы Тина этот жест — сразу определила: муж чем-то обеспокоен. Впрочем, это замечает и сидящий в кресле перед письменным столом лейтенант Юрий Верховцев.
Если надо одним словом охарактеризовать его внешность, я сказал бы: молодость! Молодость была в сухом блеске хорошо вымытых волнистых волос, голубым отсветом лежала на лбу, молодыми были розовые, выпуклые губы.
Юрий с тревогой смотрит на Кареева. А тот все молчит, все шагает, и только поскрипывает под генеральскими ботинками на резине («прощай, молодость!») лощеный паркет казенного кабинета.
— Что же с вами делать? — наконец проговорил Кареев и недружелюбно взглянул на лейтенанта. — Оставались бы служить в Москве.
Верховцев поднялся.
— Прошу, товарищ генерал, — проговорил он с почтительной настойчивостью. — Сами знаете… отец тем полком командовал…
— Это я знаю, — поморщился Кареев и снова зашагал по кабинету.
Опять установилась томительная тишина.
— А мать как? Подумали? — резко остановился Кареев. — Одна останется…
Генерал нашел больное место. Все эти дни, когда Юрий принял решение просить командование после окончания военного училища назначить его «для дальнейшего прохождения службы» в полк, которым в годы Великой Отечественной войны командовал отец, мысль о матери была самой тревожной. Со временем он возьмет мать к себе, жить они будут вместе. Но сразу в часть придется ехать одному: надо осмотреться на новом месте, обжиться, устроиться… Значит, останется одна в пустой квартире маленькая, худенькая, теперь уже седая мать.