До этого вечера, до самой последней минуты, Лена Орлова была равнодушна к Щурову. О капитане не очень хорошо отзывались и папа, и Бочаров, и Миша Кареев. Но вот сейчас что-то изменилось. Может быть, ей просто приятно было услышать простые и, кажется, правдивые слова: «Я был таким!» Значит, самоуверенный, самонадеянный офицер сказал, что под влиянием чувства к ней он стал или становится другим…
Кого в восемнадцать лет не тронет такое признание!
Что такое любовь? Как она возникает, растет, какими тайными, незримыми путями проникает в сердце? Где законы, нормы, правила, которым подчиняется? Что может защитить от нее: доводы холодного, трезвого ума, спокойный неопровержимый опыт, долгая разлука, большое расстояние, исцеляющее течение времени?
Десятки тысяч томов написаны о любви: высокомудрые научные трактаты, душераздирающие драмы, возвышенные сентиментальные романы, кисло-сладкая — как монпансье — лирика. Но разве каждый раз, вновь и вновь, она не приходит, как откровение, как чудо, как наваждение и счастье? Подобно лесному пожару в грозу, охватывает она душу, и миллионы исписанных страниц ничему не могут научить, не могут помочь, защитить. Все надо начинать сначала, пройти и испытать самому, проверить, собственным сердцем.
Когда Лена впервые в присутствии отца назвала фамилию Щурова, Орлов поморщился. Спокойно и по возможности объективно он охарактеризовал капитана. И эта беспристрастная характеристика свободно укладывалась в одном слове: фигляр.
Лена верила отцу, знала, как он внимателен и доброжелателен к людям, и понимала, что нарисованный им портрет Щурова точен и справедлив. Примерно то же, что к отец, сказала о Щурове и Варвара Петровна Бочарова. С иронией отзывался о нем даже мягкий Миша Кареев.
Эти отзывы, характеристики твердо легли на чашу весов, и, казалось, ничто уже не могло изменить мнения Лены о капитане Щурове.
Что же противопоставил Леонид непреоборимой правде? Три слова: «Я был таким!» И, ломая все законы логики, заглушая голоса мудрости и житейского опыта, они перетянули чашу весов. Лена все чаще и чаще стала встречаться со Щуровым. Оказалось, что и он любит театр и даже не прочь принять участие в самодеятельном драматическом коллективе полка. Он хорошо читает стихи («Жди меня, и я вернусь, только очень жди»), поет приятным баритоном:
И в голосе звучат и холодное одиночество и вечерняя тихая грусть, и жажда настоящей любви…
Щуров не заговаривал с Леной о своих переживаниях, был безупречно выдержан, скромен. Но Лена видела в его глазах покорное, молчаливое обожание, и оно не могло не тронуть ее. Пусть правда все то плохое, что говорят о Щурове! Но ведь он был таким, а теперь он стал или становится другим, лучшим. Что-то материнское было в чувстве Лены. Она, девушка, почти девочка, преобразила его, сделала другим, создала нового человека.
И она полюбила в нем это новое!
V
От перрона одного из московских вокзалов отходил дальний поезд. На подножке жесткого вагона стоял Юрий Верховцев и махал, махал рукой. А за поездом, все ускоряя шаги, почти бежала, сквозь слезы улыбаясь, маленькая женщина в наброшенном на голову платке. Еще раз, еще одну секунду видеть сына, его лицо, его в прощальном жесте поднятую руку.
Поезд ушел, как уходят все поезда: стих перестук колес, мигнул и канул во тьму рубиновый фонарь на последнем вагоне. В толпе провожавших пошла к выходу и пожилая женщина в платке, с усталой темнотой глаз. Был бы жив Алексей, отцовским солдатским словом благословил бы он сына в первый дальний путь…
Женщина спустилась в метро, вошла в вагон, села в уголке, а губы все шептали:
— Да хранит тебя любовь моя!
День и ночь рвется вперед скорый поезд. На верхней полке жесткого вагона лежит Юрий Верховцев. А за вагонным окном — сосновый и березовый лес, проселки, переезды, избы на косогорах, речушки, прячущиеся в кустах, — родные шишкинские, левитановские места.
Мчится поезд… У окна стоит Юрий. Ветер треплет и путает волосы, врывается за расстегнутый ворот гимнастерки. Задумчиво смотрит Юрий на задымленные заводские корпуса, огнедышащие домны, угольные терриконы, вагонетки подвесной железной дороги.
Мчится поезд…
Тамбур. В открытой двери — Юрий. Вечереет. Пустынная прохладная степь. Далекий огонек на горизонте. Тишина. Промелькнут белые мазанки поселка, и снова степь без конца и края. И Юрий тихо шепчет: