Верховцев смотрит на реку, где солдаты пытаются прорваться сквозь сплошную стену огня, и быстро спускается к воде.
— Сбросят с берега, тогда трудней будет, — и отдает приказание: — Подполковник Орлов! Завершайте переправу. Помначштаба и сержант Подопригора — за мной.
И вот Верховцев с группой автоматчиков уже в лодке. Командует:
— Второй батальон! Вперед!
Солдаты бросаются к реке, садятся в лодки и, обгоняя командира полка, стремятся на тот берег.
Снижается вражеский бомбардировщик. Разрыв. Взметнулась вода. Лодка полковника Верховцева разбита. Раненый, с лицом, залитым кровью, он упорно плывет вперед. На помощь ему спешит Подопригора.
— Я сам! — захлебываясь кричит командир, но силы уже покидают его. Подопригора подхватывает полковника и плывет к нашему берегу.
— Не туда! Вперед! — приказывает полковник. Подопригора поворачивает, достигает противоположного берега, выносит полковника из воды. Верховцев с трудом поворачивает голову:
— Как там?
— Второй батальон в бой пошел, — докладывает подбежавший помначштаба.
— А третий?
— И третий на подходе.
Верховцев делает попытку приподняться.
— Полк принять Орлову… — И, собрав последние силы: — Сыну моему передайте, пусть и он… — Но не договорил, упал на песок. И только губы шепчут: — Пусть и он…
…Лицо Подопригоры строгое, задумчивое. Лейтенант взглянул на старшину:
— Не забыли тех дней?
— Такое не забудешь. На теле рана — вона зарубцуется, а в сердце — всегда кровь.
Верховцеву стало неудобно, что он предположил, будто бы Подопригора мог забыть те дни.
— Спасибо, Тарас Филиппович, за все, что вы для отца сделали.
— Дело солдатское. Жаль, що не довелось полковнику до такой радости дожить — сына офицером побачить. Да еще в своем полку!
— Любил он полк?
— Такой полк да не любить! На войне полк отличился, и в мирной жизни лицом в грязь не ударит. Тильки взвод вам слабоватый дали. Чому воно так?
— Начальству видней.
— Само собой. Як дивку на вечерницах выбирать не приходится.
— Да и вас в отстающий послали, — с улыбкой заметил Юрий.
— Так я ж человек привычный. Много солдатской соли съел. Третий срок служу.
— По характеру пришлась солдатская профессия?
— Вполне! В сорок пятом зовсим було демобилизовався. И документы мени штаб выправив. А як настав час прощаться — сердце заболило. Вспомнил и Днипро, и Вислу, и Одер, Знамя гвардейское, товарищей, и живых, и тих, що жизнь свою отдали за наше боевое дело. И подумав, куды я пойду, колы полк дороже ридной хаты став? Да и время не такое, шоб оружие на склад сдавать. Вороги знову воду мутять. Пишов я до командира и прошу: оставьте в строю. Уважили мою просьбу.
— Нащупали в душе военную струнку?
Подопригора проговорил значительно:
— Наша душа, вона и до мирного труда открыта и до бою с врагом готова.
Солдаты не знают, о чем беседуют лейтенант Верховцев и старшина Подопригора. Все же по их лицам, серьезным и значительным, догадываются: речь идет о делах важных. И каждый по-своему, но все об одном и том же думают: «Хорошие у нас командиры!»
Верховцев расстегнул ворот, отпустил ремень.
— Вопросов у вас нет?
— Вопросов нема, — начал было Подопригора и запнулся: — Тилькы…
— Что еще?
— Як с окопами? Придется рыть до полного профиля.
— Конечно. А как же иначе!
— Само собой. Грунт тяжкий, а рыть треба.
Верховцев задумался: действительно, рыть надо в полный профиль и солдатскую силу беречь. Обратный путь не шутка! Но нужное решение не приходило в голову.
— Ну, ладно. Потом подумаем. А сейчас давайте команду — пусть отдыхают.
Солдаты расположились на склонах высоты: закурили, пошли шутки, разговоры. К лежащим рядом Москалеву и Терехову подошел Ласточкин.
— Что это давеча старшина с вами беседовал? Верно, опять нотацию читал?
— Какую нотацию? — изумился Москалев. — Что ты! Просто советовался с нами, как дальше… одним словом.
Ласточкин недоверчиво покачал головой:
— Трави. По физиономиям вашим не видно было.
Москалев приподнялся:
— Скажите, пожалуйста, какой хиромант нашелся. По лицам угадывает! Приезжай к нам в Кущевку. На базаре большие деньги зарабатывать будешь.
— Что я в вашей Кущевке не видел! Я, брат, до армии трактористом был. На «ЧТЗ» гадал, — не без гордости сообщил Ласточкин. — Заработанный хлеб машинами домой возил. Меня и сейчас трактор дожидается.
— Держи карман шире, — подмигнул Москалев. — Газеты надо читать. Трактористы сейчас в деревню, как женихи, едут. А ты — дожидаются. Как бы не так!