Ласточкин не сдавался:
— Таких, как ты, ожидать не будут. А мне всегда «добро пожаловать» скажут. Мою зябь академики проверяли. И одобрили. После армии поедем к нам — увидишь.
Терехов заговорил серьезно:
— Знаешь, Коля, я и сам подумываю. До призыва прицепщиком работал. А теперь дорога прямая: и в трактористы, и в механики. В большой оборот деревню взяли.
Москалев засмеялся:
— Укомплектовалась тракторная бригада. Вон Сущев еще бродит. Возьмите и его с собой. Он у вас вместо «ЧТЗ» будет, — и крикнул проходившему мимо Сущеву: — Вася! Друг! Куда ты свой скелет тянешь?
— А что? — подошел поближе Сущев.
Москалев заговорил проникновенно:
— Сидим мы здесь, Вася, и думу думаем: как с тобой быть?
— Что такое?
— Разве не слышали: кухня сломалась, обеда не будет?
— Шутишь.
— Хорошие шутки! Нам ничего, мы и сухим пайком обойдемся. А тебе при таком хилом телосложении меньше трех обедов и не давай.
— Три, положим, многовато…
— Что ты, что ты, Вася! — со всех сторон раздались голоса. — Скромничаешь. После марша и четыре как раз в норме будут!
Сущев заколебался:
— Разве после марша…
— Ну, довольно язык чесать, — вступился Терехов. — Давай-ка, Вася, дерни нашу орлиную.
Когда речь идет о песнях, Василия Сущева долго уговаривать не приходится. Консерваторию он не кончал, в ансамблях песни и пляски не участвовал, но за хорошую песню и миски каши не пожалеет. Не дожидаясь особых приглашений, лег на траву, откашлялся. С минуту молчал, настраивался на нужный лад. Запел с чувством:
Солдаты подхватили:
В наступившей тишине снова зазвучал душевный — и откуда это в таком грузном, неповоротливом теле? — голос Сущева:
Теперь уже весь взвод пел:
Верховцев и Подопригора лежат в сторонке, слушают песню.
— Гарна писня, — мечтательно проговорил Подопригора. — Перший раз я ее на Днипри, пид Могилевом в лесу почув. И понеслы мы цю писню в Варшаву, Данциг, Штеттин, аж до самой Эльбы.
А песня летит:
Истово выводит Сущев, и все подхватывают:
И снова Сущев затягивает:
— Не дадут солдаты Родину в обиду! — про себя повторяет Верховцев, и чувство радостной полноты жизни, любви к людям, окружающим его, наполняет душу, и хочется сделать что-то хорошее, большое…
С сумкой, наполненной газетами, пришел агитатор Мартынов. Солдаты расхватали газеты: «Правду», «Красную звезду», «Комсомольскую правду».
— Ну, как там за океаном?
— А на ассамблее что нового?
От шоссе к высотке потянулся второй взвод.
— А вот и Кареев, — поднялся Верховцев. Подопригора посмотрел на часы:
— В срок уложились. Лейтенант Кареев службу хорошо знает.
— Да, у него есть чему поучиться. Пойду посоветуюсь, правильно ли мы позицию выбрали. — И Верховцев пошел навстречу Карееву.
Командир роты капитан Щуров выглядит весьма картинно: и сумка, и планшет, и бинокль… Но жара и долгий путь разморили Щурова. А тут еще Верховцев со своим взводом снова вылез вперед и торчит, как бельмо в глазу. Угрюмо осмотрев позицию первого взвода, Щуров обернулся к Подопригоре:
— Ошиблись! Опять, не спросись броду, сунулись в воду. Ваша позиция вон где проходит.
— Могу доложить, — с чувством собственного достоинства начал Подопригора. — С высотки лощина не простреливается. Мертвое пространство получается. И командир взвода решил…
— Решил! Скажите, пожалуйста, какой стратег нашелся. Позиция вам была указана?
— Була.
— Так ваше дело не рассуждать, а выполнять. Если начальство ошиблось, оно само и поправит.