То, что произошло дальше, уже не поддается описанию: здесь нужны кисти, краски, резец. Впрочем, хоть посади всю Академию художеств, и то сомнительно — смогут ли живописцы правдиво, со всеми тонами и полутонами запечатлеть изумление, отразившееся на лице старшины, когда открылась дверь и из нее выглянула Галина Белова. Если бы вместо Беловой в дверях собственной персоной появился, скажем, Маршал Советского Союза, то и тогда бы Подопригора не был так поражен. Немая сцена на пороге окончилась тем, что Галочка бросилась на шею старшине и влепила крепкий поцелуй между носом и скулой.
— Тарас!
Подопригора вошел в комнату, говорил об отпуске, о поездах, о Полтавщине, а самому хотелось схватить себя за ухо или нос. Может быть, спит он? Или в вокзальном буфете вместо чаю ему дали добрую стопку коньяку, и он ошалел с непривычки?
— Как хорошо получилось! Сейчас Митя придет с работы, обедать будем. Вот радость-то какая! — твердила Галочка, а Тарас недоуменно таращил глаза, как рак, вытащенный из крутого кипятка.
Вошел Дмитрий, бросился к гостю. Обнялись. Поцеловались.
Тарас впервые видел фронтового друга в штатском, и он показался ему похудевшим, щуплым, но вроде помолодевшим.
Пока Галочка накрывала на стол, немногословный Тарас успел коротко изложить полковые новости. Но, рассказывая, он то и дело поглядывал на хозяйку, словно ожидал, что она вот-вот исчезнет.
И лишь когда выпили по первой, Тарас погрозил пальцем:
— Хитрые вы, чертяки! А я и не догадывался, что к чему…
Дмитрий обнял жену. Увидев взгляд Галочки, устремленный на мужа, Тарас отвернулся. На сердце стало муторно. И не потому, что Подопригора позавидовал счастью друга. Для этого у него была слишком прямая, чистая душа. Просто захотелось скорее попасть в Григоровку. И на все уговоры Дмитрия и Галочки погостить у них дня два-три решительно отказался:
— Не можу, не можу, дило есть, — но, какое было у него дело в Григоровке, умолчал.
— Зря, Тарас, — настаивал Костров. — Завтра на завод пойдем, я тебе свой цех покажу, станок, на котором работаю, с ребятами познакомлю. Хороший у нас народ, настоящие фронтовики, не хуже, чем во взводе были. — И добавил просительно: — Ей богу, Тарас, увольняйся из армии. Я из тебя знаешь какого слесаря сделаю! Классного. Считая по-вашему — генерала!
Тарас даже вздохнул: жаль огорчать друга.
— Ни, Дмитро, про твою работу ничего поганого не скажу. Розумом понимаю: рабочий класс — всему голова, но сердцем я з армией. Прикипело — не оторвешь!
— Так-то оно так, — соглашался Дмитрий. — И мне бы одним глазом взглянуть, как сейчас в полку! Далеко, верно, ушли?
— Есть трохи! Хлеб не даром едим. Вы, ребята, хоть и солдатских кровей, но сами понимаете, всего вам сказать не можу: военная присяга! Но понятие дам. Ото шо мы раниш воевали, нимця окружали, речки форсировали, Берлин брали — пройденный этап. Сказать для примера: винтовку или «максима» теперь в полку и днем с огнем не найдешь. Все новое оружие. Большая сила нашей советской армии дана! Да шо толковать, вы сами газеты читаете!
— Про бомбы и ракеты разные я знаю, — кивнул головой Дмитрий, — а вот люди как, как солдаты?
— Прямо скажу — народ подходящий! Взять мий взвод. Поначалу, само собой, де хто и коныки выкидував, но мы з командиром взвода швидко их, як в колхозе семена, до кондыции довели.
— Командир взвода у тебя хороший?
— Дуже добрый! Чоловик хороший и офицер справный. З таким и служить, и воевать можно!
Подробно рассказывал Подопригора о своем командире взвода: как впервые пришел он в полк, как учил солдат, как форсировали они однажды бурную горную реку, как отличились на пожаре. Все рассказал: о значительном и важном, о будничном, повседневном. Только фамилию командира взвода не назвал. Вертелась она на языке, чуть было не сорвалась, но, хотя и не одну рюмку опорожнил гвардии старшина, все же не проговорился. «Так воно краще буде!»
Вечером провожать гостя на вокзал поехали Дмитрий и Галочка.
— Не пойму я что-то, — допытывался Дмитрий. — Родичи у тебя, Тарас, в Григоровке есть?
— Родичей особых пока шо нема, — дипломатично отвечал Подопригора. — Но посмотреть надо. Ридна земля, як у нас кажуть — ненька!
Когда отошел поезд и скрылась из глаз приветственно трепыхающая в воздухе фуражка старшины, Галочка воскликнула: