А у самого против комбата в душе была злоба. Черная. Тяжелая. Как камень.
Раны Верховцева сами по себе не были опасны: осколочные — одна в плечо, другая в бедро. Правда, положение осложнялось тем, что майор потерял много крови, но и это не было главным. Врачи, выслушивавшие, выстукивавшие и ощупывавшие раненого, многозначительно качали головой: сердце! Тяжелая травма сорок первого года давала о себе знать.
Но прошло немногим более двух недель, и те же врачи, правда, с оговорками, но все же разрешили Верховцеву вставать с постели, прогуливаться по длинным школьным коридорам, читать газеты.
В первый же день Верховцев пошел в палату, где лежала санинструктор Белова. Он решил лично поблагодарить девушку и рассказать ей о записной книжке лейтенанта Северова.
Палата Беловой была таким же классом с партами, сваленными в углу, как и та, в которой лежал Верховцев. На одной стене висела большая географическая карта Советского Союза с черными жилами рек и синими пятнами морей. Вдоль западной границы страны было написано красным карандашом четко и жирно: «Бей врага!»
Из четырех кроватей, стоявших в комнате, две пустовали. На третьей, в углу, кто-то спал, с головой укрывшись одеялом. На четвертой, у окна, лежала Белова. Худая, по-больничному повязанная марлевой косынкой, она показалась Верховцеву подурневшей, жалкой. Белова читала книгу и не заметила или не захотела заметить командира.
Верховцев подошел к узкой низенькой койке, сказал приветливо:
— Здравствуйте, товарищ Белова! Как здоровье? Как самочувствие?
Девушка нехотя отложила книгу в сторону:
— Спасибо, товарищ майор. Поправляюсь.
Говорила она вяло, взгляд был усталый, равнодушный. Чувствовалось, что ей нет дела ни до Верховцева, ни до соболезнующего выражения на его лице, ни до его вопросов.
Верховцев хорошо это понял, сказал сухо:
— Вот, пришел вас поблагодарить.
Бескровные губы девушки чуть дрогнули.
— Обязанность моя такая…
Начинать разговор о записной книжке лейтенанта Северова сразу не хотелось, а другой темы для беседы не было. Но и уйти, не сказав толком хотя бы несколько фраз, было неудобно. Верховцев стоял в нерешительности, надеясь, что Белова сама что-нибудь скажет, попросит. Но девушка, помолчав, снова взялась за книгу.
— Интересная? — спросил Верховцев, чтобы хоть как-нибудь продолжить неклеившийся разговор.
— Чехов, — коротко ответила Белова и ленивым движением положила книгу на тумбочку.
Верховцев присел на табуретку и взял раскрытый на середине томик. С начала войны он не прочел ни одной книги. Все они казались ему пресными, далекими от всего того, что вокруг, что стало его жизнью.
Книга, которую читала Белова, была в ветхом переплете, от пожелтевших страниц шел мышиный запах библиотеки. Верховцев машинально прочел первые попавшиеся на глаза строчки:
«И казалось, что еще немного — и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается».
— Что-то очень знакомо», — задумался Верховцев. — А вот вспомнить не могу…
— «Дама с собачкой», — с легкой усмешкой, в которой сквозило сомнение, проговорила Белова.
— Конечно, конечно, — спохватился Верховцев. — Что война наделала! Очень любил этот рассказ, много раз перечитывал, а вот забыл, — и виновато улыбнулся.
— И мне он нравится, — Белова хмуро посмотрела в окно, где виднелся запорошенный снегом сад, а за ним холодное, обескровленное небо. — И еще один рассказ очень люблю.
— Какой? — Быстро замелькали в голове названия чеховских рассказов: «Невеста», «В овраге», «Попрыгунья», «Супруга», «Скучная история», «Дом с мезонином».
И сказал убежденно:
— «Дом с мезонином»!
Бровь девушки чуть вздрогнула.
— Вы тоже этот рассказ любите? — впервые с интересом взглянула она на Верховцева.
— Очень!
Белова нахмурилась. Было странно и неприятно, что несимпатичный человек, причинивший ей такое горе, назвал именно этот — действительно самый любимый ею чеховский рассказ, словно дотронулся до него чужими, холодными руками.
Верховцев, задумавшись, листал книгу. Неожиданно поднял голову, посмотрел на Галочку повеселевшими глазами, прочел наизусть:
— «…Я уже начинаю забывать про дом с мезонином, и лишь изредка, когда пишу или читаю, вдруг ни с того ни с сего припомнится мне то зеленый огонь в окне, то звук моих шагов, раздававшихся в поле ночью, когда я, влюбленный, возвращался домой и потирал руки от холода… — Верховцев запнулся, но, вспомнив, продолжал: — А еще реже, в минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю, смутно, и мало-помалу мне почему-то начинает казаться, что обо мне тоже вспоминают, меня ждут и что мы встретимся…»