— Служу Советскому Союзу!
«Какая она милая», — невольно подумал Бочаров.
XXIII
Пришла весна, но прогнозы Климушкина не оправдались. На участке обороны полка все так же было затишье: охотились снайперы, изредка басовито перекликались артиллеристы, по ночам в темном небе гудели самолеты. Доморощенные остряки стали называть полк «родным, гвардейским, огородным». Для появления последнего эпитета было достаточно оснований. Заместитель командира полка по тылу майор Васьков с наступлением весны на прифронтовых участках занялся выращиванием зеленого лука, петрушки, огурцов.
— Матушка оборона!
Однажды, когда совсем стаял снег и подсохли лесные тропинки, Верховцев решил пешком пройтись во второй эшелон полка, расположенный в деревушке, в трех километрах от КП.
Ровная, как струна, просека врезалась в лесную чащу. Голубая, сверкающая свежестью полоса неба висела над ней, далеко-далеко сливаясь с землей. Легкий аромат прошлогодней листвы, мягкие всплески крыльев вспугнутых птиц, звенящая тишина. Тоненькие, застенчивые березки, сознающие свою прелесть, лукаво-чинно стояли по сторонам, нога боялась примять первую игольчатую траву. Тихо. Только там, в самой чаще, таинственной и недоступной, слышен еще робкий с хрипотцой соловьиный свист.
Верховцев не спеша шел, радуясь хмельному весеннему теплу, яркости листвы, шороху кустов. Все вокруг было мирным, благословенным, праздничным. Не верилось, что там, за веселой стайкой берез, притаилась война, что каждую минуту может рухнуть светлая лесная благодать, растерзанная огнем и громом. Впервые с того страшного дня, принесшего известие о гибели семьи, Верховцев почувствовал, что сердце хочет и теплоты, и нежности, и, если еще возможно, счастья.
Впереди, тоже, как видно, во второй эшелон, шел боец. Он был в шинели, не очень ладно подпоясанной брезентовым ремнем, но на голове вместо ушанки уже пилотка. Боец шел медленно, должно быть, и его настроили на лирический лад шепот еще светлой березовой листвы, птичья возня, апрельская нетронутость неба.
В походке красноармейца, в его несколько неуклюжей манере отводить руку назад было что-то знакомое. Но лишь поравнявшись с бойцом, Верховцев узнал санинструктора Белову.
Неожиданная встреча с командиром полка смутила девушку.
— Здравия желаю, товарищ майор! — вскинула Белова руку к пилотке, и на ее бледном лице пробился неяркий румянец.
— Здравствуйте… — Верховцев хотел сказать: «Галя», но запнулся и проговорил официально: — Товарищ Белова!
Галочка шла, глядя под ноги, порой отбрасывая надоедливую прядку волос, выбившуюся из-под пилотки. Верховцев, раз-другой взглянув на девушку, проговорил дружески:
— Поздравляю вас с наградой, Галя!
— Спасибо! — и Белова отвернулась.
Внезапно, совсем рядом, словно специально для них, закуковала кукушка:
«Ку-ку! Ку-ку!»
Ничего, конечно, не было примечательного и необычного: утро, лес, весна… Все же молоточком застучало по сердцу Верховцева это «ку-ку».
— Я давно хотел вам сказать… должен был сказать, — начал он, подыскивая слова. — Дело в том, что мне в свое время доставили записную книжку лейтенанта Северова. Там были стихи…
Внезапно, как и началась, оборвалась песнь кукушки. Белова шла порывисто, глядя в дальний конец просеки, туда, где голубая полоса неба сливалась с зеленой полосой земли.
«Не надо было ей напоминать о Северове, — подумал Верховцев. — Не забыла она его». Сразу стало досадно и на себя, что развел сентиментальщину, и на Белову, и на длинную просеку, которой нет конца.
— Как странно… Я даже не знала, что он стихи писал, — детская растерянность звучала в голосе Галины Беловой.
— Лейтенант был хорошим человеком, — сказал Верховцев и, не глядя на Белову: — И очень любил вас.
Галочка испуганно вскинула на Верховцева глаза, пытаясь по выражению его лица убедиться в искренности.
«Действительно ли вы считаете его хорошим человеком и верите, что он любил меня?» — спрашивали ее глаза.
«Да, он был хорошим человеком и любил вас. Но мне грустно и горько думать об этом», — отвечали глаза Верховцева.
— Вы дадите мне эту книжку? — с трудом проговорила Белова.
— Да, да, конечно!
До конца просеки шли молча. На околице деревни Галочка попрощалась и ушла.
Вечером, взяв записную книжку лейтенанта Северова, Верховцев поехал в санчасть.
— Обожди! Я скоро! — бросил он Климушкину и деловой походкой прошел в маленький кирпичный домик, где разместились санитары.