Галочка жила в комнате с двумя девушками — Катюшей и Степой.
Катюша — маленькая, рыжая, курносая и толстая, с необыкновенно пышным бюстом, являвшимся предметом острот всего полка. Даже видавшие виды кубанцы покачивали головой и говорили с усмешкой:
— Вся в титьки пошла!
Степа — флегматичная сибирячка с мужскими руками, с продолговатым деревянным лицом, на котором всегда было одно и то же выражение безмятежного спокойствия.
В этот вечер девушки затеяли стирку. Засучив рукава мужской нижней сорочки и повязав голову полотенцем, Галочка склонилась над тазом, в котором шуршала мыльная пена. Над вспотевшим лбом девушки вились колечки волос. Степа выжимала белье и с бесстрастным выражением плоского, как тарелка, рябого лица слушала игривый рассказ Катюши о ее новом романе, на этот раз с младшим лейтенантом Щуровым.
Раздался стук, и Катюша, крикнув: «Входи!», бросилась к двери: верно, Щуров!
Увидев на пороге командира полка, она оторопела. Курносый нос, реденькие выщипанные брови и узенькие щелки лукавых глаз выказывали удивление и испуг. Галочка нахмурилась, локтем — руки были мокрые — поправила упавший на глаза локон. Не спеша начала вытирать покрасневшие от воды руки. Только Степа никак не реагировала на приход начальства, если не считать некоторой напряженности, которая появилась в выражении ее сонных глаз.
Катюша спохватилась первая. Заметалась по комнате, ногой запихнула под кровать кучу грязного белья, обтерла рукой табуретку и пододвинула ее Верховцеву:
— Садитесь, товарищ майор!
Верховцев сел, снял очки, провел рукой по волосам.
— Помешал я вам. Санитарный день устроили.
— У баб всегда санитарный, — охотно вступила в разговор Катюша, за два фронтовых года привыкшая к почти исключительно мужскому обществу. Постоянно чувствуя на своей фигуре ищущие и не оставляющие сомнений взгляды, она усвоила в разговоре с мужчинами игривый, оборонительно-агрессивный тон.
Галочка насухо вытерла руки, села на кровать. Такой ее Верховцев еще не видел. Не было ни шинели, ни ватника, ни солдатских кирзовых сапог. Перед ним сидела девушка с милым раскрасневшимся лицом, с глазами, в которых теперь не было ни вражды, ни холода, ни брезгливого равнодушия.
Чем больше вглядывался Верховцев в девушку, тем неотвратимей и ясней понимал, что этот приветливый взгляд, привычка слегка щурить глаза страшнее ему, чем былая открытая враждебность.
— Я на минутку к вам!
Радостный свет в глазах Галочки потух. С недоумением и беспокойством посмотрела на Верховцева. Она почувствовала перемену в его настроении, понимала, что он чем-то недоволен, и искала причину этого недовольства. Быстро окинув взглядом комнату, подруг, себя, Галочка внезапно и густо покраснела. Конечно, Верховцев заметил и грязное белье под кроватью, и мужскую сорочку на ней с дурацкими завязками вместо пуговиц, и вульгарную Катюшу с ее бюстом.
— Привез вам обещанное, — и Верховцев вынул из кармана записную книжку в черном клеенчатом переплете.
При виде записной книжки Олега Галочка нахмурилась. Куда девался недавний румянец, ясный свет глаз. С неприязнью посмотрела она на командира полка, быстро взяла, даже не взяла, а выдернула из его рук записную книжку.
Больше говорить было не о чем. Верховцев попрощался и, облегченно вздохнув, вышел на улицу. Сев в машину, сказал Климушкину:
— Домой!
«Вот и все, — думал он, откинувшись на спинку сиденья. — Она любила и продолжает любить лейтенанта Северова, а я ей безразличен, даже неприятен. Вот и хорошо. А то развел лирику, как гимназист».
Но в самой сокровенной глубине души неподвластный разуму и воле настойчивый голос шептал: «Ничего не кончено. Напрасно ты обманываешь себя. Разве может кончиться свет вот тех звезд, что горят над головой, разве могут онеметь птицы в весеннем лесу, разве может сердце не желать счастья?..»
Всю ночь, укрывшись с головой серым казенным одеялом, проплакала Галина Белова. Раза два вставала Катюша, садилась к ней на кровать, уговаривала:
— Плюнь ты на них. В грош они нас не ставят. И слово-то какое срамное придумали: пэпэже. Черт-те что! Им бы только позабавиться, а что у нас душа живая, так им это без внимания. Вот и у меня такой охламон — Щуров. Пустое у него сердце!
Уговоры окончились тем, что и Катюша разревелась в три ручья, припомнив все обиды и оскорбления, которые принесла заманчивая для мужского скучающего пола ее грешная пышность. Так и проплакали они до утра, прижавшись друг к другу.
О чем плакала Галина Белова, она и сама толком не знала. Может быть, жгли сердце стихи из записной книжки, в которых мучилась и надеялась робкая любовь Олега Северова? Может быть, она плакала над своей молодостью, которую мяла и топтала война, над своим неясным будущим? А может быть, она плакала, сознавая, что наперекор всему растет в ней новое, смутное еще чувство, перед которым она бессильна, как ребенок перед грозой?