Олег Северов вошел в ее жизнь в страшные дни одиночества и отчаяния. Его помощь, участие, его юношеское безмолвное и не требующее ответа обожание помогли ей встать на ноги, смириться со смертью матери, вернуться к жизни. Тогда Галочке казалось, что она любит Олега.
В тот вечер, когда, уходя по распоряжению командира батальона из взводного блиндажа, Галочка впервые поцеловала Олега, она искренне была уверена: пришла любовь. Где же теперь эта любовь? Только память, как пепел, осталась в душе. Со страхом чувствовала Галина, что новое, только зарождающееся чувство совсем не похоже на все то, что испытывала она раньше. «Неужели я такая плохая? Такая испорченная, легкомысленная! Не любить, а презирать, ненавидеть надо таких, как я». И она плакала безутешно, словно хоронила самое дорогое — чистоту своего девичьего сердца.
С этого дня Верховцев стал часто встречать Белову. Бывая во втором эшелоне, он заходил в санроту и с радостью замечал, как добреют глаза Галочки. Теперь он знал — зачем обманывать себя, — он любит эту девушку с бледным лицом, стремительную, порывистую и прямую, как приднепровский тополек.
Многое стоит между ними, разделяя и отчуждая: память о погибшей семье, разница в летах, любовь и смерть лейтенанта Северова. Но, вопреки всему, он чувствовал, как с каждым днем ближе, дороже, необходимей становится для него Галочка. Даже Анну, первую свою радость, мать своих детей, он, как казалось ему теперь, никогда не любил так, как любит эту девушку. Курсант Верховцев, лейтенант Верховцев, капитан Верховцев любил Анну светлой, ясной, безмятежной любовью. Он любил ее десятиклассницей, маленькой, изящной, робкой, гуляя с ней по вечерам в парке над Волгой. Он любил ее невестой, радостно-взволнованной, удивительно расцветшей от счастья. Он любил ее матерью своего первенца, когда она, нежная и сияющая, грудью кормила Юрика. Он любил ее ровной, спокойной любовью, хватившей бы на всю жизнь.
Не такой была новая, без спросу пришедшая любовь. Это было мучительное, беспокойное, угнетающее душу чувство. Верховцев любил Галочку так, как может любить только одинокий человек, зная, что это последняя его любовь, с которой ему и радоваться, и маяться до конца дней своих. Не разлюбить, не забыть ее! Отрежь человеку руку — он будет жить и без руки: спать, есть, ходить в кино. Но разве когда-нибудь забудет он, что вместо руки у него холодный пустой рукав!
Так и эта любовь.
XXIV
Гитлеровцы отступали. Нет, не отступали, а бежали. Бежали неудержимо, стихийно, как бежит мутная полая вода, снося мосты, с корнями выворачивая деревья, унося с собой бревна, мусор и всякую дрянь, накопившуюся за зиму. Еще выходили немецкие газеты с победными реляциями, еще гремели по радио воинственные марши, еще проезжали на машинах вылощенные офицеры, но Свербицкий уже знал, чувствовал всем телом, всеми нервами: немцам капут.
И в нем началась мелкая собачья дрожь, не утихавшая уже ни днем ни ночью.
Снова навис роковой вопрос: что делать? Бежать с отступающей гитлеровской армией в Германию? Но Свербицкий хорошо знал фашистов. Пока такие люди, как он, были нужны, гитлеровцы их кормили, одевали, охраняли. Но на родине им будет не до свербицких: им придется спасать свою шкуру.
«Может быть, из Германии бежать в Бельгию, во Францию, за океан?» — лихорадочно металась мысль. Но еще бабушка надвое сказала, как союзники Советов посмотрят на русских, сотрудничавших с гитлеровцами? По логике вещей они должны были бы взять их под свое покровительство. Но что такое логика в наши дни! Разве логика уже столько раз не подводила Свербицкого? Нет, лучше остаться в России, снова натянуть на себя овечью шкуру, уйти во тьму.
И Свербицкий начал готовиться.
Прежде всего нужны были документы, и не какая-нибудь «липа», а настоящие, подлинные, чтобы и комар носа не подточил.
Среди задержанных за подозрительное бродяжничество в полиции содержался некто Иван Гаврилович Зозулин, старик лет шестидесяти пяти. Свербицкий вызвал Зозулина на допрос. И вот перед ним стоит тщедушный, сутулый человек, подслеповатый, несколько даже придурковатый. Родом он оказался из Сибири, но перед войной переехал в Червень, в Белоруссию. В самом начале войны во время бомбежки вся семья Зозулина погибла, и он стал бродяжничать, работал на случайных поденных работах, нищенствовал. Советский паспорт Зозулин сохранил, червеньская прописка была в порядке.