Свербицкий съездил в Червень. Домишко, в котором некогда проживал Зозулин, сгорел. На пепелище торчала лишь черная полуразвалившаяся, дождями и ветрами обглоданная печь, да у ворот одиноко маячил покалеченный снарядами ясень. Не уцелели и соседние дома. Жильцы их погибли или разбрелись кто куда.
Обстоятельно побеседовал Свербицкий с задержанным, выпытал все подробности его довоенного житья-бытья. Но узнал немного. Родных у старика в Сибири никого в живых не осталось, друзей и товарищей давно уже не было. Один как перст.
Свербицкий отобрал у Зозулина паспорт, а Глоба отвел старика в подвал и не торопясь всадил ему пулю в затылок, нимало не интересуясь, за какие такие прегрешения отправляет его к праотцам.
На следующий день Свербицкий не явился на службу. И раньше бывало, что начальник отсутствовал по два-три дня, выполняя, как потом говорил, секретные задания немецкой комендатуры. Но теперь его отсутствие было подозрительным, тревожило. Полицаи, злые, сумрачные, шатались без дела, шептались друг с другом в закоулках. Раза два Глоба подходил к запертой двери кабинета Свербицкого, дергал за ручку, прислушивался. За дверью — тишина, от которой муторно становилось на душе.
Когда Свербицкий не явился и на третий день, Глоба начистил сапоги, выпил для бодрости стакан самогону и пошел в немецкую комендатуру. Там была подозрительная суета. Глобу до самого коменданта не допустили, и никто не проявил интереса к его сообщению о подозрительном исчезновении Свербицкого: верно, уже знали.
У подъезда стояла легковая машина, из чего Глоба заключил, что комендант уезжает. И не ошибся. Вскоре на крыльцо вышел обер-лейтенант, одетый по-дорожному, с саквояжем в руках. Глоба снял синий картуз с лакированным козырьком и высокой, на немецкий манер, тульей.
— Ваш благородие, а как же я?..
Комендант посмотрел на Глобу белыми стеклянными глазами. Отвислый, бритый, в фиолетовых пупырышках подбородок его чуть вздрагивал. Сказал, не повышая голоса:
— Пошел вон, своличь!
У Глобы в животе стало холодно и пусто. Вспомнился подвал в полиции, липкие пол и стены, неизвестно откуда идущая вонь… Он сел на крыльце, закурил. Но и от табака, и от рук, и даже от пиджака шел все тот же тяжелый смертный дух. Тупо смотрел Глоба, как солдаты швыряют в грузовик вещевые мешки, как дымится посреди двора костер из бумаг и черный снег кружится в воздухе. А в голове, как бревно в стену, била одна мысль: «Каюк!»
XXV
В мае в лесу на берегу Днепра началось сосредоточение крупной группировки наших войск. Скрытно по ночам ползли к линии фронта танки и самоходки, понтонные и саперные части, затянутые брезентом грузовики, шла пыльная, пропотевшая, видавшая виды царица полей — пехота.
Все надо было предусмотреть, учесть, взвесить: глубину Днепра, скорость течения, систему обороны противника, его резервы, боеприпасы, горючее… Эта работа в течение почти двух недель не давала Верховцеву возможности хотя бы мельком встретиться с Галочкой.
Но, когда выдался первый свободный вечер, он пошел в маленький домик под черепичной крышей. Галочка была одна. Сидя на кровати, она подшивала подворотничок к побелевшей от многократных стирок гимнастерке. Сосредоточенное лицо ее при виде Верховцева словно осветилось изнутри. В глазах, в улыбке помимо воли затрепетала радость.
Верховцев сел рядом, взял худую, сразу ослабевшую руку.
— Я хочу сказать тебе…
Это первое «ты» вдруг сразу сблизило их, исчезли все, казавшиеся непреодолимыми, преграды. Не командир и солдат, не начальник и подчиненная, а мужчина и женщина — и ничего нет больше в мире, только он и она в страшной близости друг к другу.
Галочка испуганно посмотрела на Верховцева:
— Не надо!
— Я сейчас уезжаю на НП. Мы не скоро увидимся. Но если ты не любишь другого, то помни: самое большое счастье моей жизни — быть с тобой…
Галочка опустила голову. Признание Верховцева не обрадовало ее. Ей до слез стало жаль этого человека с чуть седеющими висками, с умными и добрыми глазами, с покорным и виноватым выражением лица.
— Ничего не говори мне сейчас, — продолжал Верховцев, справившись с охватившим его волнением. — Но ты должна знать: когда бы ты ни решила, я — всегда…
Верховцев прижал к губам ее руку и вышел из комнаты. Галочка сидела на кровати, не поднимая головы, и слезы, быстрые и светлые, катились по щекам. Она сделала самое большое, что может сделать женщина: она отдала ему свое сердце.