— Летите, милые. Громите фашистов!
Один раз ей даже показалось, что бомбардировщик, замыкавший строй, приветственно качнул крыльями. Давно скрылись из виду самолеты, стих гул моторов, а Анна все стояла на пригорке и махала вслед платком:
— Счастливый путь, родные!
На четвертые сутки погребной жизни с улицы донесся радостный крик. Тетя Фрося бегала от ямы к яме, от погреба к погребу:
— Наши идут, наши!
Растрепанная, неумытая, Анна выбралась из погреба и бросилась по полю напрямик к шоссе. А там уже шли советские войска. Юрик, перепрыгивая через воронки, кричал:
— Наши, наши!
Анна бежала из последних сил. Ноги подкашивались, не хватало воздуха, а она бежала, бежала, и слезы струились по впалым щекам, оставляя извилистые, серебряные дорожки.
Сзади пыхтела тетя Фрося, тяжело ковылял, припадая на ногу, дед Балай.
Самоходки, грузовики, кухни, санитарные автобусы, минометы — все лавиной двигалось по шоссе, и все было свое, родное, советское…
Промчалась открытая машина. Рядом с шофером — офицер в очках. На его кителе погоны — их Анна увидела впервые. Офицер глянул в сторону Анны и что-то сказал шоферу. Анне показалось, что это Алексей.
— Вот сумасшедшая. Совсем одурела от радости. Разве может быть такое совпадение!
Анна выбежала на шоссе и без сил бросилась на шею проходившего по обочине солдата.
— Наши! Наши!
Низкорослый, уже не молодой воин, с серым от пыли лицом, в почерневшей гимнастерке и изрядно замасленной пилотке смущенно стоял, растопырив руки, не зная, что следует предпринимать в таком не предусмотренном уставом и назиданиями старшины случае.
Осторожно положив на голову Анны заскорузлую от махры и ружейного масла руку, сказал растроганно:
— Успокойся, касатка. Теперь полный порядок будет!
Вот и спросить бы Анне у воина: кто командует проходящим полком? Как фамилия командира?
Не спросила! Воин свой, советский — и Анне было достаточно. Уж одно это — счастье.
XXVII
Следовавший с первым батальоном полка, Верховцев за все летнее наступление ни разу не видел Галины Беловой. Он знал, что она жива, здорова, по-прежнему работает санитаркой, но не искал с ней встреч. Пусть все решит сама!
Дошедший с боями до Нарева и понесший большие потери полк был выведен во второй эшелон дивизии. Штаб полка и первый батальон расквартировались в Оструве-Мазовецка — маленьком зеленом городке с тихими тенистыми улицами, со старым костелом, окруженным пышными, могучими дубами. В доме, где поселился Верховцев, пахло старыми книгами и мышами. После блиндажей, землянок, нервной суматохи НП и КП здесь было непривычно тихо.
Теперь ему чаще стала вспоминаться Галочка, ее холодная маленькая рука, печальная улыбка. И однажды он послал ей коротенькую записку:
«Все, что я сказал во время нашей последней встречи, — не изменилось и но изменится никогда. Я жду и всегда буду ждать тебя».
На третий день вечером вестовой доложил:
— Товарищ гвардии подполковник! К вам боец Белова!
В комнату вошла Галочка и в нерешительности остановилась у порога. На бледном ее лице темнели большие испуганные глаза. Верховцев подошел к Галочке. Она пристально посмотрела на него и покорно положила голову на грудь. Столько доверия, любви и беспомощности было в этом движении, что Верховцев содрогнулся от той ответственности, которую брал на себя за ее жизнь, молодость, счастье.
До поздней ночи сидели они, не зажигая огня: важное и случайное, прошлое и будущее, смешное и печальное — все было в отрывочной беседе. Как, в сущности, мало знали они друг друга! Он еще ни разу не видел ее в обыкновенном женском платье, в туфлях, в чулках. Она не знала, что он курит — никогда не видела его с папиросой. «Как звали твою жену?», «В какой школе ты училась?», «Где мы будем жить после войны?», «Позволишь ли ты мне отпустить косы?»
В этот вечер они узнали друг друга лучше, чем за все предыдущие месяцы. И то обычное, житейское, что они узнавали, было во много раз дороже, ближе, чем все предполагаемые достоинства и добродетели. У Гали была дурная привычка кусать нижнюю губу. Теперь эта привычка казалась Верховцеву особенно привлекательной. Верховцев, задумываясь, прикрывал ладонью глаза, словно защищал их от света. Этот жест Алексея стал для Галочки милым и родным.
Поздно ночью Верховцев пошел провожать Галочку. Широколобая луна голубоватым светом заливала спящий городок. Тени от старых кленов причудливым кружевом лежали на тротуарах. Аскетически строгий костел — как угрожающий перст — поднял ввысь свой шпиль. Было тихо. Только далеко за Наревом пугливо вздрагивал край неба да чуть слышно гремел фронт.