Батюшков не на шутку испугался. Чего доброго, могут послать в медсанбат или, что еще хуже, в полк. Поневоле пришлось примириться с тем, что начальника госпиталя на данном этапе свалить не удастся.
Тогда Батюшков решил подойти к делу с другого конца. Он навел справки о Беловой. Расследование дало неплохие результаты. В биографии санитарки оказалось немало темных пятен.
В армию попала при весьма странных обстоятельствах, во всяком случае минуя военкомат.
Жила с командиром взвода, переметнулась к командиру полка. Из полка ее выставили, естественно, не за благонравное поведение. И вот полковая потаскушка разыгрывает из себя святую невинность! Смешно! Только на старого пентюха (так про себя Батюшков называл начальника госпиталя) это могло произвести впечатление.
Выбрав удобный момент, когда полковник был в благодушном настроении, Батюшков сказал как бы между прочим:
— А Белова хорошей штучкой оказалась. Медаль-то она не зря получила. Не под одной шинелью лежала…
Полковник снял очки, большим белым платком неторопливо протер стекла, сказал обычным тоном, каким говорят о прошлогоднем снеге:
— Должен вам заметить, Даниил Гаврилович, что вы большой руки негодяй.
С этих пор между начальником госпиталя и его заместителем разговор о Беловой больше не поднимался.
XXXII
В тот апрель сады под Берлином щедро цвели нежным бело-розовым цветом. В небе, вспарывая синий холст, неистово метались наши и немецкие самолеты, земля день и ночь дрожала от близких и дальних разрывов, дома стояли пустоглазые, облизанные черным огнем. А сады — яблони, груши, сливы — цвели невозмутимо и празднично, цвели наперекор войне, гордые своей миллионнолетней мудростью: жизнь сильнее смерти!
…Гвардейский стрелковый полк Героя Советского Союза Алексея Верховцева, форсировав Одер, уже в двадцатых числах апреля с боями вошел в предместье немецкой столицы.
Автоматчики. Танки. Самоходки. Гаубицы. Бронетранспортеры. Реактивные минометы. Понтонеры. Санитарные автобусы… Все бурлит, гремит, заполняет улицы, площади, скверы, неудержимо рвется вперед, к центру, к новой имперской канцелярии, к рейхстагу, туда, где долгожданный, вымученный, выстраданный, кровью добытый конец войны!
«Берлин останется немецким!» — еще истерично вопят аршинные буквы со стен домов, из витрин магазинов, с рекламных тумб и щитов.
«Тсс! — умоляют о бдительности плакаты с черным силуэтом мужчины в нахлобученной на глаза шляпе, в пальто с поднятым воротником. — Тсс!»
«Ни шагу назад!» — приказывают бледные листовки.
Все напрасно! Мимо последних геббельсовских лозунгов и плакатов, мимо горящих домов и стреляющих из-за угла эсэсовцев идут и идут наши части: расставляют на перекрестках регулировщиц с красными флажками, выводят мелом на стенах домов: «Проверено. Мин нет», прибивают указатели со стрелками: «До рейхстага — два километра».
И, перекрывая грохот разрывов, вой осатаневших от перегрузки авиационных моторов, мощные громкоговорители разносят над городом чистый, словно из светлого металла отлитый, голос:
«Говорит Москва! Приказ Верховного Главнокомандующего…»
Вот на перекрестке, у саженной витрины универсального магазина, остановилась походная кухня. Домашний запах борща заманчиво клубится над котлом.
Из подворотен, из подвалов, из не остывших еще руин тянутся к кухне голодные берлинцы:
— Гитлер капут! Рус, эсен, эсен!
И выстраиваются в очередь перед кухней.
Шальной артиллерийский снаряд вспучит асфальт на мостовой, вместе с рамой ворвется в трехметровую витрину магазина, окропит осколками все окрест.
Шарахнется очередь, смытая взрывной волной. Но пройдет минута-другая, и хотя еще не осела рыжая кирпичная пыль, еще першит в горле горькая пороховая сера, а уже снова выползают из нор дебелые старухи и старики с бравыми бисмаркскими усами, покорно выстраиваются в строгую очередь перед солдатской кухней:
— Эсен! Эсен!
И пожилой, неласковый на вид батальонный повар, что кормил и поил своих бойцов в Сталинграде, в Харькове, в Познани, стоит с черпаком на передке кухни, как адмирал на капитанском мостике, и сердито покрикивает:
— Шнель, шнель! Эх вы, сверхчеловеки!
А немцы, пугливо поглядывая на проклятую ясность апрельского неба, прислушиваясь к яростному артиллерийскому грому, бушующему у рейхстага, с голодной жадностью тянут судки, кастрюли, котелки, и щедрая рука повара льет дурманящий флотский борщ, насыпает сводящую с ума русскую гречневую кашу.