Догоняя отделение, ушедшее во главе со своим командиром сержантом Тарасом Подопригорой на выполнение боевого задания, Дмитрий Костров на перекрестке двух изрядно покалеченных улиц увидел девочку лет пяти с зеленым личиком в кулачок, на котором трепетали измученные глаза. Девочка не решалась подойти к кухне и издали тоскливо смотрела на волшебника с черпаком в руке.
Дмитрий прошел было мимо девочки, но вернулся, порылся в карманах: как назло, ничего съедобного не было. Крикнул повару:
— Эй, друг! Зачерпни-ка ей с мясом!
— Мне еще цельный взвод кормить, — угрюмо пробормотал повар. — Они и жиже рады.
— Да ты сам посмотри! — рассердился Костров. Повар нехотя глянул в старушечье лицо девчонки.
— Оно, конечно… — пробормотал он и поманил пальцем: — Подходь, дочка, не стесняйся.
Худенькое тельце девочки содрогалось от страха, в глазах — слезы, но она подошла к повару, как завороженная глядя на увесистый черпак.
Глаза девочки напомнили Дмитрию Кострову далекое лето, жаркое поле, другие глаза, и в них — испуг, боль, большое взрослое горе.
— Хотя бы конфета была! — и провел ладонью по нечесаным, спутанным, белесо-грязным волосам девочки.
…Дмитрий шел, прижимаясь к домам — так спокойней, — настороженно всматриваясь в подворотни, поглядывая на крыши, — разные могли быть сюрпризы. А чистый я радостный голос Москвы властвовал над городом:
«…В ознаменование славной победы над врагом приказываю…»
И, слушая этот голос, словно созданный для того, чтобы возвещать миру радостные вести, Дмитрий с необыкновенной ясностью почувствовал все значение происходящего: Советская Армия в Берлине! Еще одно последнее усилие, еще один, самый последний удар — и конец войне! Победа!
Отделению сержанта Тараса Подопригоры приказали прочесать большой серый пятиэтажный дом, с чердака которого бил вражеский пулемет. Дом жилой, выходил фасадом на широкую улицу, всю изрытую воронками, усеянную битым стеклом, штукатуркой, опутанную порванными проводами.
Подопригора, Костров и еще пять солдат отделения с автоматами наизготовку подошли к первому подъезду. В доме тихо. На лестнице полумрак. Подопригора с силой стукнул входной дверью, сделал несколько тяжелых шагов и быстро юркнул в нишу у лифта. И вовремя! Граната, брошенная с верхней площадки, упала у самой двери. Взрыв, зажатый каменным мешком лестницы, был оглушителен, как грохот гаубичного снаряда. Лестничная клетка наполнилась смрадом. Подопригора поднял автомат. Медленно рассеивался дым, оседала пыль. Но вот в смутном полумраке верхней площадки метнулась тень. Подопригора мгновенно дал короткую очередь. Наверху что-то упало, покатилось по ступенькам.
— Чувилов! Оставайся здесь, да не зевай! — приказал Подопригора. — Остальные за мной! — и бросился к соседнему подъезду.
Расставив автоматчиков у всех выходов из дома, строго наказав им внимательно следить за дверьми и окнами, Подопригора, взяв с собой Кострова, направился к пожарной лестнице.
Подопригора лез по лестнице быстро, ловко, будто всю жизнь был пожарным. Костров едва успевал за сержантом: мешали заброшенный за спину автомат и гранаты у пояса. Но вот Тарас уже ступил на черепичную крышу, просунул автомат в слуховое окно и дал длинную очередь. Она прокатилась по всем закоулкам полутемного чердака, в путанице труб, стропил.
Вражеский пулемет замолчал. Но сразу же почти у самого слухового окна под ногами у Подопригоры взорвалась граната. Черепица, красная на изломах, как кровь, голубями вспорхнула из-под ног Тараса и косо устремилась вниз, в гулкий колодец двора.
Взрывная волна качнула Подопригору. Нерастерявшийся Костров удержал сержанта на самом карнизе.
— Ах вы, гады! — выругался Подопригора, рукавом вытирая окровавленный лоб. Он всунул автомат в образовавшуюся в крыше дыру и снова дал бешеную очередь, поводя автоматом из стороны в сторону.
В ответ раздалось несколько пистолетных выстрелов, жалких, как хлопки пугача. Костров лег рядом с Подопригорой и открыл огонь по смутному силуэту, маячащему у дальнего слухового окна.
Чердак замолчал. Подопригора выждал несколько минут. Все было тихо. Он прыгнул в пролом и, потрясая автоматом, крикнул зверским голосом:
— Хенде хох, сукины сыны!
Тихо. Освоившись с полутьмой чердака, Подопригора и Костров бросились к вражескому пулемету, стоявшему, накренившись, у слухового окна и злым глазком дула смотревшему вниз на улицу. Один немецкий солдат грудью упал на пулемет. Из бессильно повисшей руки его вывалился теплый еще парабеллум. Второй, видно, пытался бежать, но был застигнут пулей и, скрючившись, лежал теперь, уткнувшись в кучу мусора.