Подопригора подошел к пулемету, со злостью рванул его на себя, поднял над головой и высунул в слуховое окно. Несколько мгновений он держал пулемет на руках, потом с силой бросил вниз. Пулемет падал, переворачиваясь в воздухе. Дмитрию показалось, что он падал очень долго. Наконец пулемет ударился об асфальт мостовой, брызнув во все стороны железными осколками.
— Пошли дальше. Тут порядок!
Прочесав весь дом и убедившись, что в нем нет ни одного гитлеровца, решили передохнуть. Уселись в кружок в подъезде дома, задымили вонючими трофейными сигаретками. Тарас морщился, прижимал кусок тряпки к виску: царапина, а кровь сочится.
— Ну, це, мабуть, последняя. Шабаш!
Дмитрию казалось, что бой в доме продолжался всего минут двадцать — тридцать, но, взглянув на часы, удивился: провозились почти полдня.
Когда тронулись дальше, то увидели бегущих по улице солдат. Они что-то кричали.
— Айда, хлопцы! — скомандовал Подопригора.
Выбежали на площадь и увидели серо-грязное, измызганное огнем и осколками здание. Высоко над ним билось на ветру красное знамя.
— Рейхстаг!
Подопригора с досадой выругался:
— Провозились мы с теми пулеметчиками и рейхстаг прозевали.
Возле рейхстага уже было много народу из своего и чужих полков. По лестницам, коридорам и залам обшарпанного, закопченного здания сновали бойцы.
— Було б що путне, а то так… — неодобрительно заметил Подопригора. Его разочаровал невзрачный внешний вид немецкого парламента.
Все же старший сержант не утерпел. Найдя на стене повыше сравнительно чистое место, он взобрался на плечи Кострова и химическим карандашом старательно вывел:
«Гвардии Тарас Подопригора та Дмитро Костров тут вийну закинчилы!»
Соскочив на пол и обтерев руки, сказал по-деловому:
— Ну, хлопци. Пишлы до дому, бо вже и обидать пора!
XXXIII
В ночь на 9 мая в госпитале приняли по радио сообщение о том, что немецко-фашистское командование признало разгром своих вооруженных сил и подписало в Берлине акт о полной безоговорочной капитуляции.
Победа! В эту ночь в госпитале никто не спал. Целовались, пели, плакали от радости, стреляли из пистолетов, винтовок и автоматов в звездное небо, где уже не рычали больше бомбардировщики.
Возле кухни собрались ходячие раненые и санитарки, лихо работали мехи гармошек и трофейных аккордеонов. Кое-кто ходил навеселе: видно, спирт из госпитальной аптеки пошел не по назначению. Раненые без спроса сорвали маскировочные шторы, и на весь городок широкими окнами засияли госпитальные корпуса.
Начальник госпиталя полковник Павловский в расстегнутом кителе, без очков, так что видны были добрые, влажные, красные от переутомления глаза, ходил по палатам, поздравлял раненых с победой. Глядя на него, не верилось, что это строгий, требовательный начальник, доктор медицинских наук, один из крупнейших в стране хирургов. Просто это был пожилой, усталый, сразу обмякший человек, который не может удержать слез, и они сами собой текут по щекам, теряясь в изрядно тронутой сединой, давно не стриженной бороде.
Когда в комнату, где дежурила Белова, вошел Павловский и она увидела его счастливые, от слез посветлевшие глаза, Галя вскочила, порывисто подошла к начальнику и, нарушая субординацию, поцеловала его в мокрые усы.
По случаю одержанной победы в госпитале состоялся митинг. В столовой сдвинули столы в один угол, поставили скамейки. Пришли все ходячие раненые, обслуживающий персонал.
Первым выступил Павловский. Полковник говорил о том, что в мирные дни он боролся за жизнь отдельных людей. Теперь он счастлив, что ему довелось вместе со всем народом бороться за жизнь Родины, спасать свою землю.
Выступали врачи, сестры, солдаты, офицеры. В их руках не было тезисов и конспектов, никто не вел протокола и не предоставлял слова, не следил за регламентом. Люди просто взбирались на стул и говорили все, что было на душе. Выступил и Батюшков. Он упомянул о всемирно-историческом значении победы над гитлеровской Германией, о мужестве и славе нашей доблестной армии. На вдруг без всякой видимой связи с темой стал рассказывать о том, как зимой сорок третьего года ездил в отпуск к жене, эвакуированной в уральское село, и как трехлетняя дочка Верочка просила: «Сладенького хочется!»