Голос Батюшкова дрогнул. Вспомнилось лиловое личико дочки, тараканы на потолке темной избы, солдатские сухари, на которые голодными глазами смотрели ребятишки на станции. И майор сбился. Он еще пытался продолжать речь, но все привычные газетные слова куда-то пропали, и, махнув рукой, Батюшков сошел с трибуны и направился к начальнику аптеки. Из аптеки вышел веселый, приветливый, всем жал руки, и казалось, что по его мятому морщинистому лицу прошлись утюгом.
…Разговоры, разговоры, разговоры… И в разных вариациях повторяется одно и то же слово:
— Домой!
— А ты куда, дочка, поедешь? — окружили Галочку раненые. — Может, по дороге?
В самом деле, думала Галочка, куда она поедет? В Проскуров, где все — дома, улицы, деревья — будет напоминать о прошлом? А если не в Проскуров, то все равно куда: нигде нет ни родных, ни близких.
Так вместе с радостью, что окончилась война, что больше не будет оторванных ног, развороченных внутренностей, раздробленных костей, в душу входила боль. Пока была война — теплилась скрытая надежда: хоть бы мельком, случайно увидеть Верховцева или услышать о нем, как в тот раз от Мити Кострова. Одно сознание, что Алексей здесь, на фронте, было счастьем. А теперь? В какой конец страны поедет полковник Верховцев? Где будет служить, жить?
И у Гали в эти дни было такое ощущение, словно она еще раз, и теперь уже навсегда, теряет Алексея.
В конце мая госпиталь получил приказ о расформировании. Москвичи, ленинградцы, киевляне собирались группами. Общие планы, маршруты, довоенные воспоминания объединяли их. Записывали адреса, назначали свидания. В разговорах то и дело мелькали «Арбат», «Сокольники», «Невский», «Владимирская горка».
— У вас какие планы, товарищ Белова? — спросил как-то Павловский.
Галя смутилась:
— Право, не знаю. Я еще не думала…
— Вот как! — внимательно посмотрел на девушку полковник. — Родные у вас есть?
— Нет. Мать была. Погибла…
— Вот как, — еще раз повторил Павловский и ушел, смущенно посвистывая.
Дня через два начальник госпиталя вызвал Белову:
— Я буду работать в Москве, в одной из клиник. Если у вас нет на примете ничего лучшего, то могу устроить и вас там. Подумайте.
Галочка подумала и согласилась. Все-таки лучше работать с человеком, которого знаешь и уважаешь. Но главное было не это. Может быть, после войны Алексей Верховцев будет работать в Москве? А жить с ним в одном городе, даже не видя его, но зная, что и он ходит по тем же улицам, видит те же дома, лица, автобусы, — уже счастье!
На родину ехали одним эшелоном. Под самой Москвой в теплушку, в которой была Белова, пришел Батюшков. Перекинувшись несколькими фразами с санитарками, он сел на нарах рядом с Галочкой. Хотел о чем-то поговорить, но не находил подходящих слов или мешало присутствие посторонних людей. Так и ушел, ничего не сказав. Галочке показалось, что она поняла, для чего приходил майор. И подумала: всех нас победа лучшими сделала.
XXXIV
Московская сутолока ошеломила Галочку. Как смешны и по-провинциальному наивны были ее надежды случайно встретить здесь Алексея! Где там! Хоть тысячу лет проживи в этом городе, с утра до вечера ходи по его бесчисленным улицам и переулкам — все равно не встретишь знакомого лица.
Да и в Москве ли Верховцев? Может быть, за тысячу верст от столицы живет Алексей со своей семьей и никогда больше не пересекутся их жизненные пути.
Галочка все это хорошо понимала. И все же она была рада, что приняла предложение Павловского и приехала в Москву. Вопреки всем доводам рассудка, жила в ней сумасбродная надежда: через год, через пять, через десять лет, но на московском шумном перекрестке, среди чужой безразличной толпы вдруг увидит она гордую голову, печальную складку у милого рта.
Клиника, в которой работал Павловский, была одной из самых больших в Москве. Старое, по-екатеринински величественное здание с колоннами у главного подъезда широкой подковой раскинулось на весь квартал. День и ночь десятки автомашин с красными крестами подъезжали сюда. И Галочке порой казалось, что ничего не изменилось в ее жизни, все идет, как и во время войны: та же кровь, боль, стоны. И глядя на чужие страдания, облегчая мучения других, она забывала свои.
Тихон Иванович Павловский предложил:
— Будете у нас жить. Жена моя — баба добрая. Подружитесь.
Галочка отказывалась, но Тихон Иванович прикрикнул, и она согласилась. Комнату Павловские отвели для Галочки совсем крошечную: кровать, маленький стол, шкаф, стул — и все. Но Галочка радовалась. Теперь она наедине со своим прошлым, а это было самым дорогим, что осталось в жизни. Долгими ночами она могла лежать в своей каморке, вспоминать все, связанное с Алексеем: каждое его слово, жест, движение. Она восстанавливала в памяти все, что тогда проходило незамеченным.